Вираж
Сказка... Маааааахонькая такая...
Степанов заболел совершенно не вовремя, и сидел на больничном с гриппом вторую неделю, а у Зорькина еще в прошлый четверг закончились разумные объяснения для начальства, почему он не может сам заниматься аудиторской проверкой в Зималетто. Не несли его ноги в модный дом – бывшего финансового гения, ныне клерка в аудиторской фирме, и то – работа, и с трудом найденная. Ничего, приспособился, научился, с девяти до шести, один обеденный перерыв, пирожки с собой, к старшим Пушкаревым-то он заходит по-прежнему. Правда, у Степанова жена, Лиля, тоже печет, и шарлотка у нее удачная всегда получается, но до пирожков Елены Александровны Лиле ой как далеко. И работалось со Степановым Кольке неплохо, ну, не так, конечно, как с Катькой, но выбирать сейчас не приходится. Степанов внимательный, аккуратный, спокойный – самое то для кропотливой аудиторской работы. Зануда. И никакой тебе несчастной любви, двое детей, дача, и Кольку летом на шашлыки приглашал. А Катька в Питере второй год, вот и приходится Кольке бегать по разным фирмам и фирмочкам – уж куда пошлют! – выверять чужие балансы, проводки и отчетность для налоговой.
Неудобный, нехороший был день, и погода соответственная, дождь со снегом – подъезжал Колька к Зималетто на троллейбусе. Прошли те времена, когда подкатывал лихо на красной машинке, кивал чуть снисходительно Потапкину. Новый охранник проверял его паспорт, выдавал пропуск, новая блондиночка отвечала на телефонные звонки на ресепшене, и Кольке пришлось ждать, пока она закончит свое воркование и пообещает, что Андрей Павлович его сейчас примет. Андрей Павлович на коне, Колька прессу изучил, погуглил, все узнал, подготовился, прежде, чем идти – про прорыв и про триумф, про дефиле в Париже и про магазины в Лондоне. И фотографиями полюбовался, где Андрей Павлович был запечатлен, хоть и было тех фотографий немного. Не один, с красавицей, правда, красавица почти на каждой фотографии была разной – не обнаруживал Андрей Павлович постоянства в данном вопросе, в отличие от подписей под фотографиями: «Андрей Жданов со спутницей». Хорошо выглядел Андрей Павлович – удачливым и благополучным. И проверка аудиторская у Андрея Павловича плановая, для собственного его спокойствия. Мог бы и Колька быть удачливым и благополучным, владельцем собственной компании, если бы Пушкарева, уезжая в Питер, отдала Никамоду ему, Кольке, а не сделала прощальный подарок Жданову. А так – приходится Кольке подчиняться приказам начальника и слушать в сотый раз бесконечные рассказы Степанова про рыбалку и баньку…
Андрей Павлович удивления при виде Кольки не обнаружил, предупредили его заранее, на чью фамилию секретарю придется пропуск заказывать. Поздоровался вежливо, но руки не протянул, предложил садиться, и обозначил Кольке задачи и полномочия. Бухгалтерия у Андрея Павловича почти вся новая – а то Колька не догадывается! – сотрудники грамотные, но им самим важно знать, что работают без ошибок. И Андрею Павловичу в них – не сомневаться. Местом работы Кольке определили конференц-зал, выдали ноутбук и необходимые документы, а Колька тихо завидовал нынешнему финансовому директору Андрея Павловича, хоть и посматривал тот на Кольку с опаской – все-таки предшественник, и неизвестно как доложит руководству о положении дел и порядке в документах, хотя, вроде, все у них правильно. На второй день подкараулили Кольку Шурочка со Светланой, устроили форменный допрос – что с Катей, где Катя? Рассказал, что самому известно было, крохи информации, смутился под возмущенными взглядами – это он-то, лучший друг, бывший жених, и ничего, кроме «живет в Питере, работает в ресторане, с Мишей рассталась, а так, вроде, все в порядке…»? Колька почувствовал себя виноватым, сам себе пообещал сегодня же вечером Катьке позвонить, все выспросить, а пока постарался разговор перевести, про Андрея Павловича разузнать, про Зималетто, как оно на самом-то деле? Ничего хорошего не обещал Шурочкин вздох: «Сами увидите», и Кате они просили привет передавать большущий – Таня в декрете, Маша в декрете, Амурка замуж вышла, насовсем уехала, Ольга Вячеславовна внуков навещает, но после Нового года вернется, а Роман Дмитрич во Франции, но Шурочке звонил недавно, когда у нее день рождения был, и Шурочка его тоже со всеми праздниками поздравляет, а если Катя будет в Москве, может, удастся всем встретиться, они и Таню с Машей ради такого случая вытащат… И Колька стал смотреть и слушать, и если вчера собирался работать ударными темпами, то сегодня уже никуда не торопился, помня, что впереди у него две недели, и не только финансовые документы являются предметом его интереса. Не профессионального, личного. Потому что Колька понял, что ничего толком про Андрея Павловича не знал, и не знает, и теперь торопился наверстать.
Узнать удалось немного. Жданов приезжал к девяти утра, иногда раньше, никогда не позже. Уезжал в восемь, иногда позже, никогда не раньше. С утра шел на производство, потом проводил совещания и переговоры, сам вникал во все мелочи, ни на кого не повышал голоса и ночевал дома. Обеды его были исключительно деловыми, на вечеринках и презентациях Жданов без крайней необходимости не появлялся, в отпуске за все это время не был, а если выпадали длинные праздники, летал на пару дней в Лондон, к родителям. Девушки, запечатленные рядом со Ждановым на фотографиях, были моделями, работавшими с Зималетто по контракту, а если их рабочие отношения с президентом и переходили в неформальные, в чем Шура со Светланой не сомневались, то обсуждать это вслух и на рабочем месте никто не решался. Иногда Колька встречал Жданова в коридорах и удивлялся его холодному непроницаемому взгляду, и высовывавшаяся иногда мысль обратиться к президенту не по рабочему вопросу живо пряталась обратно. Не таким Колька помнил Жданова – злым, отчаявшимся, страдающим. Живым человеком. Любящим. Ничего не осталось. Вот он все сам и увидел. Колька заканчивал проверку на три дня раньше срока – с финансами в Зималетто все в порядке, а личный его интерес растаял, и Катьке он про эту свою работу даже не заикнется. Колька специально задержался до семи вечера, зная, что Жданов еще на работе, но посетителей в это время у него уже не бывает, сейчас он отчитается, вернет документы, свой экземпляр справки подпишет у Жданова, чтобы завтра сдать начальству, и пойдет с понедельника проверять со Степановым кондитерскую фабрику – мечта, а не проверка. Колька тихонько открыл дверь, ведущую в президентский кабинет из конференц-зала, даже не подумал постучать или пройти через приемную, и замер. Жданов стоял у окна, сгорбившись, вцепившись в подоконник, вжавшись лбом в холодное оконное стекло. Не готовый в этот момент к удару, уязвимый, одинокий человек, которого никто не любит и не ждет дома. И Катька там, в Питере, одна. Кольку затапливала волна сожаления и непонятно откуда взявшегося – стыда, и были у него секунды, чтобы понять, что дальше-то делать. Жданов почувствовал чужое присутствие, обернулся, но возвратить непроницаемость взгляда еще не успел.
- Жданов, это я во всем виноват, - Кольке оказалось до зарезу необходимо не позволить исчезнуть этому живому, уязвимому взгляду. – Это я уговорил Катьку заставить тебя ревновать, она сама бы не додумалась. Она в Питере сейчас, одна, уже целый год, повар на другой женился. Хотя тебе это не интересно, конечно, я понимаю. Мне справку надо у тебя подписать и документы твои, вот они, все до листочка. Забирай. Все у тебя в ажуре, Жданов, не сомневайся.
Чушь нес Колька. Глупости. Стоял перед Ждановым, протягивая президенту стопку бумаги, подтверждающую Ждановское благополучие и радужные перспективы. Жданов бумаги забрал, подмахнул Колькин экземпляр отчета, вернул. Молча. Значит, аудиенция закончена, можно уходить. Колька пошел в конференц-зал за курткой, чувствуя спиной горящий Ждановский взгляд, но заставил себя вернуться и достал из нагрудного кармана листок в клетку с Катькиными телефонами, мобильным и рабочим, который уже несколько дней специально носил с собой, еще полчаса назад уверенный, что зря. Положил перед Ждановым. И ушел – к котлетам Катькиной мамы, холодному ноябрьскому ветру, толпе в метро, Лилиной шарлотке и рассказам Степанова, как надо лечить грипп…
О том, что Мише надоело ждать, когда она ответит на его чувства, и у него есть другая женщина, Катя узнала случайно и банально – вошла, не постучав, к Мише в кабинет, и застала его, увлеченно целующим девушку, заказывавшую для ресторана продукты. Не расплакалась, не удивилась, хотя царапнуло ее больно, – попросила зайти к ней, когда освободится. А он пошел за ней следом и стал обвинять Катю, что это она его измучила, из-за нее он уехал из Москвы, что ему надоело ждать, пока она решает, кто ей важнее – призраки или живые люди, и что он больше не хочет прошибать стену ее страхов и неверия, а Ирина добрый, чуткий и понимающий человек, и ему важно, чтобы о нем кто-то заботился, переживал за него, и он даже рад, что все, наконец, прояснилось… Они стали уезжать и приезжать вместе с Ириной, потом он и вовсе перебрался к ней жить, потом они уехали отдыхать к морю после горячей поры новогодних банкетов, а Катя, выбравшая неделю, чтобы навестить родителей, одна держала ответ – как получилось, что они с Мишей, таким заботливым и внимательным, расстались, и папа распалялся, и обещал поговорить с Мишей по-мужски, а Елена Александровна, сбиваясь со счета, капала корвалол себе и мужу, а Кате приходилось их обоих успокаивать и отбиваться от требований отца вернуться домой. Вернулась в Питер, впряглась в работу, и бежала каждое утро – машина осталась у Миши - от метро на шумную Садовую, где был ресторан, и место это Мише уже не нравилось – центр, да не тот, не соответствовало его честолюбивым устремлениям, он хотел бы перебраться на Невский, или на Итальянскую, и снова и снова раздраженно заводил с Катей разговор о том, что надо искать помещение, а Катя снова и снова, с карандашом и калькулятором доказывала, что еще не время, и Миша на нее обижался, а Ирина была уверена, что Катя ревнует, потому что Миша сделал Ирине предложение. Катя не ревновала, просто ушла для общего спокойствия в другой ресторан – обзавелась за это время какими-то знакомыми, деловыми партнерами, и бежала теперь каждое утро с Невского на Владимирский. Дни становились длиннее, ночи превращались в сумерки, и одиночество ее в этом городе на время отступало. Миша пару раз звонил, просил проконсультировать, и она приезжала, консультировала, объясняла, но уйти старалась быстро, потому что Ирина, за то время, что Катя разбирала возможные финансовые просчеты, находила десятки предлогов, чтобы Мишу отвлечь. Они уже были женаты, съездили в свадебное путешествие, оба выглядели вполне довольными, и Миша даже позволил себе поинтересоваться, как у Кати дела и чуть покровительственно предложил, в случае необходимости, помощь, а она соврала, что у нее появился мужчина, друг, и, в случае необходимости, поможет, но по тому, как Миша пытался сдержать усмешку, поняла, что он ей не поверил. Катя не обиделась, попробовала сходить на свидание, приняв предложение симпатичного коллеги, и ничуть не удивилась, когда на следующий день его интерес к ней пропал, чего-то подобного она ждала – у нее никак не получалось попасть в легкомысленный тон общения, смеяться его шуткам, болтать о пустяках. Больше попыток сблизиться с кем-то она не предпринимала, возвращалась одна вечером в съемную квартиру в спальном районе, привозила с собой ужин – глупо готовить самой себе, работая в ресторане, что-то читала, что-то смотрела, как-то жила. Подступал декабрь, теперь в сумерки обращались дни, в городе появлялись новогодние елки, коллеги активно строили планы на приближавшиеся праздники, а Катя всерьез задумывалась о том, чтобы написать заявление об уходе.
Катя проходила через обеденный зал – задержалась, сидя над документами, а вызванное такси подъехало к главному, а не служебному входу - когда ее окликнул знакомый голос. Герман Полянский – и знакомство-то было исключительно деловое, а обрадовалась, хоть кто-то из прежней жизни. Счастливой, оказывается. Оптимистичный, доброжелательный, легкий – попросил ее присесть, подождать несколько минут, пока он закончит переговоры, он тоже ей рад, и хотел бы знать, как она, что с ней, так неожиданно пропавшей… Катя отпустила такси, вернулась в зал, Герман уже прощался с партнерами, заказал кофе, расспрашивал подробно, слушал внимательно, и окружавшая ее пустота расступалась – он рассказывал о том, что часто бывает в Питере и очень его любит, а она признавалась, что привыкала к городу с трудом, но именно город дает ей силы, он показывал фотографии годовалого сынишки, а она делилась тревогой о здоровье родителей, он открывал в Питере представительство своей фирмы, а она хотела вернуться в Москву, и он был готов предложить ей работу. Кате стало легко, обозначилась перспектива – она заканчивает дела в Питере, увольняется, а после Новогодних праздников идет работать к Герману. В Москве, там, где дом. Два часа пролетели, пора было прощаться, Герман дал ей свою визитку, просил обязательно с ним связаться, и, секунду помешкав, протянул еще одну карточку:
- Катя, позвоните Андрею. У него изменился мобильник, здесь новый номер.
Герман смотрел, как наполняются слезами Катины глаза, как она запрокидывает голову, чтобы не дать этим слезам пролиться, и привлек ее к себе, посмеиваясь:
- Катя, реви аккуратнее, мне потом жене объяснять, что я просто утешал чужую девушку.
Она успокоилась – с Полянским все становилось простым и ясным, Герман помог ей надеть пальто, усадил в такси и ушел – в совершенно новогодний мягкий снег, к расплывающимся огням Московского вокзала и «Красной стреле», которая помчит его к жене и сыну…
«Абонент занят» - сообщил ему приятный, пусть и механический голос, а рабочий номер в одиннадцать вечера набирать незачем, нормальные люди давно дома, поужинали, смотрят телевизор. И не болтают по мобильнику. Или – не судьба? Чего ему стоило набрать эти одиннадцать цифр – всего-навсего признания, что без нее ничего не имеет смысла, ни прорыв, ни триумф. Что он принадлежит ей, в независимости от того, нужен или нет. Он закрыл ладонями лицо, потер веки, уговаривая себя на еще одну попытку. Через минуту. На столе завибрировал телефон. На дисплее высвечивались одиннадцать цифр – те самые, что были написаны Колькиной рукой на лежавшем перед ним листке в клетку…
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
