|
-17-
Рассвет…
В голубоватой дымке прозрачного воздуха легко можно было увидеть очертания просыпающегося города…
За окном розовела каемка горизонта, состоящая в городе из очертаний высотных домов, предвещая своим таинственным сиянием начало нового дня…
Ромка стоял, нервно курил, глядя на жизнь за оконной рамой, и думал о том, как все, что он сделал вчера, вообще могло с ним произойти…
Почему он не смог подойти к Андрею и не поговорить с ним? Ведь это же Жданов первый пришел в компанию! Можно было воспользоваться этим и помириться. Хотя, они, вроде как и не ссорились… Но дело-то было именно так! И Малиновский видел, как друг то и дело смотрел на него… Будто ждал чего-то… Какой-то реакции! А он в ответ…
Хорош друг… Будто в ступор впал. А, может, тут другое было?
Опять струсил, как тогда, в истории с Сашкиной пассией?
Нет… Вчера в его странном поведении была не трусость… Точнее, не только трусость… Не только трусость, а еще и…
Был стыд! Признайся, наконец!
Малиновский едва сдержался от того, чтобы ударить в раму кулаком.
Да! Ему вчера на совете, когда Жданов появился такой… Такой «уравновешенный» и внутри и снаружи, в отличие от него самого, находившегося в полном раздрае не первую неделю… И вот на тебе: при одном только взгляде на старого друга ему – Роману Малиновскому - стало стыдно!
Стыдно оттого, что только вчера он понял, что не жил, а так – «мелькал»! Нечем ему было гордиться, ни за что он не боролся, ничего не отстаивал, никого не защищал, а самое главное – ни для кого не жил!
И для него никто в своей собственной жизни не отвел места…
Ромка горько усмехнулся.
Какой поворот судьбы! Это надо же! Катя Пушкарева! Катя Пушкарева стала той, из-за кого в жизнях целого ряда людей произошло столько событий… И не рядовых, а определяющих дальнейший ход судеб!
Что же в ней такого увидел Андрюха, чтобы вот так, не оглядываясь назад, изменить все?
Что-то, что до сих пор недоступно ему – Роману…
Малиновский с шумом выдохнул.
Вот всегда, черт побери, всегда Андрей отличался от него! Был чище, серьезней, глубже, что ли, его самого. И это никогда не злило так, как сейчас.
А почему злило? Потому что он – Жданов – узнал, ради чего стоит жить, а ему эта истина до сих пор не открылась…
Нет, не только поэтому…
Потому что иногда в сознании Романа нет-нет, а проглядывала зависть нет, не к Андрею конкретно, а к людям его окружения, потому как Ромка по происхождению своему к этому кругу не принадлежал… Это потом его родители «поднялись» до уровня «света», но некий «налет простецкости» на них остался. И именно от этого «налета» и хотел уйти Малиновский, добиваясь «избавления от прошлого».
Но и это еще не все…
Андрей оказался честнее его, добрее, лучше…
Потому что он не оказался трусом и подлецом, каким, оказывается, он – Роман – был всегда.
Малиновский усмехнулся.
Боже мой, какой же легкой была его жизнь всего лишь каких-нибудь полгода тому назад!…
И Роман даже не задумывался о том, что вот так разойдутся их с Андреем пути-дорожки. А ведь разошлись… Это факт…
Малиновский потушил сигарету и, закрыв глаза, прижался лбом к стеклу.
А Андрюхи ему не хватает…
Черт побери, как же не хватает! Но теперь пути назад уже точно нет…
И все только по его вине…
Как правильно его называли за глаза! «Кобель»… И он еще раз подтвердил это чужое мнение о себе. Потому что ничем иным нельзя было объяснить то, что сейчас в его спальне, соблазнительно раскинувшись на его кровати, спит Кира Воропаева!
Жена его лучшего друга… И пусть жена только на бумаге, но…
Вины это с Малиновского не снимало ни в коей мере!
Как же все это случилось?
В голове у Романа будто кто-то прокручивал назад кинопленку событий вчерашнего дня, вечера и ночи, то и дело «останавливая кино», чтобы «зритель» мог кое-что понять про себя и про женщину-героиню этой «мелодрамы»…
***
Малиновский был в совершеннейшей растерянности от того Андрея, которого увидел. Впрочем, не он один. Только если всем остальным причина такого превращения была, если и ясна, но не до конца, то Роману все детали были хорошо известны.
«Ни фига себе! - промелькнуло у него в сознании. – Какой-то серой мыши в очках удалось то, чего не могли добиться такие красотки! Браво! Вот как мужиков пообламывать-то надо!».
Но, как оказалось, никто никого не ломал и даже не собирался.
По мере того, как Андрей говорил, Малиновский все больше и больше видел то, что его друг, наконец-то, нашел себя и свое место в этой жизни. Даже его постоянная уверенность в себе была какой-то новой! Он не только верил в себя, но и каким-то мимолетным жестом, взглядом, кивком головы, словом заставлял верить в себя и других. И вот это было в новинку! Роман видел, как удивлены этой переменой все, сидящие в конференц-зале, и, вроде бы, «привычно» принимают «в штыки» Андрея только по одной причине – они еще не знали ТАКОГО Жданова, а незнакомым принято не доверять…
А мужчина все продолжал удивлять! Его решение вообще стало громом среди ясного неба.
Он уходит из семейного дела? То есть сдается, получается…
По всему выходило так, но…
Но даже Воропаев не чувствовал своей победы и Ждановского поражения. Потому что, будь иначе, он никогда бы не пошел на такой шаг с НИКА-модой. Ведь это был откровенный жест, с помощью которого Александр хотел унизить Жданова, а тот… Тот будто специально за этим и приходил!
Роман так ничего и не понял в его намерениях.
Черт! А ведь было время, когда он Жданова, как открытую книгу читал! Что же изменилось?
Андрей… Да, и другие тоже… но больше всего – он сам! Сам Малиновский, да и не к лучшему, к большому сожалению…
Смятение при виде друга и стало причиной того, что Ромка сразу не побежал за ним, когда тот вышел из конференц-зала, а потом его опередила Маргарита Рудольфовна… А еще чуть позже…
Еще чуть позже он увидел то, чего, как ему казалось, он не должен был увидеть никогда.
Кира – эта «леди изо льда», будто опоенная каким-то ведьмовским зельем, осталась сидеть в своем кресле, когда все другие уже покинули конференц-зал. Павел Олегович с Александром прошли в президентский кабинет, Милко – к себе в мастерскую, Урядов – в свой кабинет, а Кристина, заявив, что в такой атмосфере у нее перекрывается канал ее общения с космической энергией, вообще уехала домой. Так и вышло, что в зале остались только они – Роман и Кира, которая, к ужасу Малиновского, внезапно, будто где-то внутри у нее замкнуло, разрыдалась в голос.
Такой истерики мужчина не видел никогда. И уж тем более не ожидал, что ее закатит именно ЭТА женщина!
Кира, словно позабыв о его существовании «расходилась» все больше и больше. Ее плечи дрожали, как от озноба, а по щекам потекли темные потоки слез.
«Ты глянь, что делается-то… Даже тушь водостойкая не спасает. Тоже, видать, не выдержала! Но если так и дальше продолжаться будет, то не выдержу и я… За компанию с тушью!»
- Почему?! За что вот ТАК?! – вдруг, повернув в его сторону лицо, спросила Кира. – Что во мне не так до такой степени, что…
И в этот момент Роман почувствовал сильнейшую жалость к этой женщине. Чисто по-человечески. Наверное, впервые в жизни.
Почему именно сейчас и именно Киру, Малиновский ответить бы не смог. Ведь вот по отношению к Катерине, а ведь и там он «отличился» по полной программе, Роман особой вины не чувствовал. А сейчас, когда Андрей ради Пушкаревой бросил все и всех, и подавно никакой вины не было!
- Ведь что получается? Если б не я, то Жданов никогда бы на эту каракатицу в очках с подкованными зубами и не посмотрел как на особу женского пола!
А вот теперь получается, что Воропаева при настоящем раскладе дел, пострадала больше всех…
А Кира, посмотрев мужчине в глаза своими – мокрыми от слез, повторила:
- Что со мной не так?
И такой она была беспомощной и жалкой, что Ромка не мог не поддержать и не утешить ее.
- Ну, что ты, Кирюш! Все с тобой так…
- Тогда почему?
Ее тонкие руки, медленно поднявшись по его груди, оплели его за шею, и она уткнулась лицом ему в плечо, зайдясь в очередном приступе рыданий. Малиновский погладил ее по голове и (на совершеннейшем автомате, выработанном «годами тренировок»!!!) заметил, какими нежными и шелковистыми были ее волосы…
…Кира всегда представлялась ему самой недоступной из всех знакомых ему женщин. Но это, вопреки истине «запретный плод сладок», никак не подогревало к ней его интереса…
До этого момента. Раньше между ними стояла преграда, а вот какая именно, Роман точно не знал. То ли потому, что она была девушкой его друга (хотя в истории с девушкой Александра его это обстоятельство не остановило!), но еще и до того, как Жданов начал с ней встречаться, Малиновский никогда не мог представить себя рядом с ней. Может, ее безукоризненная манера держать себя, которая, казалось, была у нее врожденной, никак не вязалась с его любовью к «импровизации»… Кто знает? Раньше что-то стояло, но в тот момент…
…Все-таки жалость – это мощный магнит! Не зря у нашего народа поговорка появилась: «Жалеет – значит, любит!».
Только вот жалость бывает разной…
И вот сейчас, стоя у окна и наблюдая за тем, как на улице просыпается рассвет, Малиновский понимал это, как никогда раньше.
Жалость может сделать беззащитным кого угодно, а в большинстве случаев, именно того, кто ее испытывает, тогда, как ее объект… Ее объект сможет черпать из нее силы для себя!
Только сейчас Роман понял, что именно насторожило его в тот момент, когда Кира обняла его. Ее тонкие, красивые, холеные руки отчего-то напомнили ему холодные щупальца спрута. Но тогда это мимолетное ощущение мужчина заставил исчезнуть, уйти из сознания и только крепче прижал плачущую девушку к себе. В эту секунду в ней что-то изменилось. Ее тело будто налилось чем-то изнутри, и она резко откинулась назад, желая заглянуть Роману в лицо.
- Увези меня! Я не хочу, не хочу, чтобы меня видели такой. Раздавленной и униженной… Пожалуйста! Рома!
Ее глаза, уже отчего-то сухие и горевшие каким-то странным огнем, умоляюще смотрели на него.
Черт побери! Он был всего лишь мужчиной, да еще и насквозь «пропитанным» своим «кобелиным мастерством». А Кира…
Кира всегда была красивой женщиной. Женщиной, которая была недоступна. Женщиной, которая была прекрасна. Женщиной, которая знала, как разжечь желание в мужчине. И не только в Андрее, как оказалось! От нее исходил изысканно-соблазнительный аромат дорогих духов. Шелковистые платиновые волосы приятно холодили ладонь. Глаза, казалось, осязаемо ласкали его лицо. И…
- Хорошо, Кирюш… Я отвезу тебя…
- Только не ко мне! – тут же выкрикнула Воропаева, еще крепче обхватив его за плечи. - Не хочу туда, где когда-то был он… Я не выдержу там! Там я задохнусь!
- А… куда же?
Малиновский уже знал (и откуда, что бралось!), что задает глупый вопрос, но все еще не мог до конца понять и принять то, что было таким очевидным. Он никак не мог представить себе то, что в эту минуту именно его, а не кого-то другого, именно КИРА ВОРОПАЕВА пытается увлечь.
В нем металось противоречие, которое было самым непонятным за всю его жизнь: Кира была женой его лучшего друга, но то, как только что на глазах у всех была унижена эта женщина, не просто подталкивало, а со страшной силой толкало Романа к ней.
«Я просто успокою ее», – утешал он самого себя, когда вез Киру в свою квартиру, и уже знал, что это неправда.
Это перестало быть правдой в тот самый момент, кода он спросил: «Тогда ко мне?», а Воропаева ответила: «Да».
Они молча ехали по московским улицам, и оба знали, что ожидает их в ближайшие несколько часов.
У Малиновского еще была возможность остановить все происходящее, просто передав Кире свои ключи и оставив ее одну у себя дома. Но…
«Это тогда будет не так… Ее нельзя оставлять одну… Нельзя сейчас»…
А потому, когда пара вошла в холл дома Малиновского, пути назад уже не было.
Не было…
Какой-то водоворот затянул его… И лишь только за ними закрылась дверь, Кира рывком бросилась ему на шею и начала целовать. С каждой секундой Роман терял ощущение реальности, и на первый план вышло только одно – желание. Желание обладать, подчинить, почувствовать под собой прекрасное извивающееся от страсти тело…
В общем, вроде бы, все, как всегда…
И в то же время иначе, потому что теперь этот водоворот захватил и закружил только его.
ЕГО ОДНОГО!
Это было именно так, потому что сейчас, глядя в окно, Роман, чувствуя, как негодование, боль, гнев, обида, стыд и горечь заполняют все его существо, и снова и снова проигрывая в своем сознании все, что произошло вчера, чувствовал и видел только… ФАЛЬШЬ.
Полдня и полночи они… Нет, они не занимались ЛЮБОВЬЮ. То, что случилось с ними, было чем угодно, но только не тем, что можно было бы назвать этим словосочетанием. Это был механический секс. Единственное отличие каждого раза (остановиться у обоих отчего-то не получалось) заключалось лишь в скорости. И еще странным был ее возглас на самом пике: «Получай!». В то мгновение Роман ничего не понял… Было не до этого…
А потом…
Потом пустота…
И ничего…
Никаких чувств…
Никаких эмоций…
Только сначала какая-то странная и непонятная жажда, а потом полное опустошение… И физическое и моральное…
Сделал…
Утешил…
Очернил душу свою…
Как все пошло!
Когда Роман встал с постели, в памяти отчего-то всплыло: «Ты трижды предашь меня еще до того, как прокричит на рассвете петух…».
Предал…
Снова…
Только теперь не только друга, а еще и себя…
Автоматически, так как в комнате было еще темно, включил настольную лампу и посмотрел на женщину, которая еще несколько часов назад стонала от его движений в ее теле…
Посмотрел и замер…
Кира спала. Малиновский часто (даже слишком часто!) наблюдал за спящими женщинами, но ТАКОЕ выражение лица после ночи страсти видел впервые. Вот теперь его умение читать людей, как открытые книги, наконец-то, пригодилось!
На прекрасном лице Киры лежала печать холодного триумфа, торжества, победы – можно было назвать как угодно, суть не менялась!
Лишь увидев его, Малиновский все понял.
Она использовала его! Вот что означал ее странный возглас: «Получай!» в наивысший момент их близости!
Кира, как могла, отомстила Андрею, изменив ему с его лучшим другом, который (какая же он сволочь!) не очень-то и сопротивлялся…
Это было отвратительное ощущение – выжатой досуха губки.
Использовала…
Так, как нужно было ей…
Наплевав на все его чувства
Как же все это оказалось знакомо!
И именно в это мгновение Роман понял всю низость того, что они с Андреем сделали с Катериной. И у него от неожиданного осознания этого перехватило дыхание…
Один позор и осознание в нем своей роли помогли осознать и другую подлость.
Роман почувствовал, что его начинает бить дрожь.
- И как это? – вдруг раздался голос за его спиной.
***
В этом голосе, который он так часто слышал, угадывалась открытая усмешка.
Малиновский резко развернулся и посмотрел на Киру.
- Что именно?
- Как ощущеньице, когда становишься предателем? Правда, тебе, видно, это не в первой. Ведь вы с Андреем одного поля ягоды. А теперь и совсем одинаковые!
Она победоносно рассмеялась.
- Как же это здорово! Как здорово, когда ТЫ играешь первую скрипку! Когда все зависит от ТЕБЯ! Когда можно утереть нос таким, как вы со Ждановым!
- Ты считаешь, что именно так обстоят дела?
- Да! А еще здорово то, что ты никогда и ничего не скажешь Андрею. Побоишься… Ты всегда боишься по-большому счету… А так… Я будто на глазах у Жданова ему изменила!
Роман смотрел на эту женщину и не узнавал. И тут у него вырвалось:
- Знаешь, а вот теперь я понял, что именно заставило Андрея уйти… Ты – ненастоящая… Тебя никто не знает… Даже ты сама…
Кирин смех оборвался.
- А еще… Ты не умеешь любить. Не умеешь, Кир.
- Да так, как его любила я, его не полюбит никто!
- Ты его не любила. Ты им болела… А теперь… Это вообще становится похожим на идею фикс… Тебе надо к специалисту…
- Дурак! – вырвалось у Киры, и она, резко повернувшись, вернулась в спальню.
Оделась молниеносно и не прощаясь, вышла из квартиры Малиновского, который по-прежнему стоял у окна и закурил новую сигарету.
Как только за Кирой закрылась дверь, Малиновский потушил очередную сигарету в пепельнице, дернулся оттого, что ненароком обжег пальцы и прошел в ванную. Он чувствовал, что вымыться было необходимо прямо сейчас. Стоя под горячими струями воды, он с остервенением тер свою кожу, стараясь стереть то ощущение грязи, которое облепило его с ног до головы. Но ни десять, ни двадцать, ни сорок минут не дали той чистоты, которой он добивался. Наконец, когда кожу стало жечь, как огнем, Роман вышел из ванной. Сел в кресло в спальне и просидел так несколько минут. Потом вскочил и, рывком сорвав с кровати постельное белье, бросил его на кухне в помойное ведро…
Да… Если в этот раз грязь с тела смыть удалось, то вот с душой… С душой этот номер не прошел. С ней все было сложнее.
***
Кира возвращалась домой в полной растерянности, которую вызвали последние слова Малиновского.
В душе у нее бурлили противоречивые чувства. Тут было все: и торжество – она еще может нравиться (и еще как!); и удовлетворение - она отомстила Жданову с его лучшим другом (о-ля-ля!); и стыд (ее верность всегда была ее «фишкой» и прерогативой, с помощью которой она могла давить на Андрея); и страх от того, что все, что произошло между нею и Романом может открыться. И с каждой минутой страх постепенно вытеснял все остальное. Страх и стыд.
Сидя в такси, девушка думала обо всем, что случилось, и не понимала сама себя.
Вчера решение переспать с Романом показалось ей привлекательным и самым правильным. Ей надо было доказать самой себе, что она еще может быть желанной и отомстить Жданову. И переспав с Малиновским, она действительно думала, что принесет Андрею боль, но сейчас… Сейчас ее затея казалась ей самой глупой вещью, которую она сотворила в жизни, потому что получить подлинное удовольствие от того, что они сделали, принести Андрею боль, схожую с ее собственной, было нельзя. Ей невозможно было сознаться в измене, чтобы не потерять свой светлой образ невинной овечки, вечно страдающей и обиженной грубым негодяем. Но самое главное заключалось не в этом…
Кире очень не хотелось, чтобы Андрей… Чтобы Андрей мог сказать, что она никак не отличается ото всех остальных знакомых ему девушек из-за того, что оказалась такой же неверной, как и они все… Как все эти пустышки с длинными ногами, однодневки без мозгов… Нет, только не это!
Вот и получалось, что придется ей довольствоваться только тем, что наслаждение от своей мести придется испытывать только у себя в сознании. Тайком, не выставляя его напоказ, пряча… И тогда смысл во всем, что случилось, пропадал… Точнее, уже пропал…
Как же так? Что же произошло такого за какие-то полчаса, что ее триумф снова сменился поражением? Кира никак не могла уложить это в своей голове. Карты, которые вчера складывались в красивый домик, как в номере у фокусника, рушились под порывами ветра жизни.
И к тому моменту, когда Воропаева перешагнула порог своей квартиры, от утреннего триумфа остался только стыд и мерзость того, что она сделала не только с Романом, а, прежде всего – сама с собой…
_________________ Своих в полет я отпускаю белых птиц!
По свету разнесут они любовь...
Ведь для свободных птиц на небе нет границ!
И нет преград для моих птиц!
Белых птиц!
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
