|
ЧАСТЬ II. ...И начинаются "игры разума".
Притча о любви.
Когда-то давным-давно на земле был остров, на котором жили все духовные ценности. Но однажды остров стал тонуть…
- Вот такая вот история, Палыч, - сказал Малиновский, вытряхнул из пачки последнюю сигарету и прикурил.
Палыч не шелохнулся. Не издал ни звука. Слушал. Прислушивался. К себе. Слова Малиновского свободно внедрялись в мозг, проходя через органы слухового восприятия, не встречая на своём пути никаких препятствий в виде эмоций и чувств. История про хитрого Воропаева и обманутую им Катю сейчас была просто историей. Статьёй в глянцевом журнале про «жизнь замечательных людей».
Когда-то Жданов тоже, наверное, был одним из «замечательных людей», и про его «жизнь» тоже – наверное - можно было бы написать душещипательную историю в журнал.
Всё изменилось.
- Андрюх, отреагируй как-нибудь, чтобы я понял, что я не просто так воздух сотрясал, - попросил Малиновский. Сизый дым тонкой струйкой поднимался вверх от горящего кончика сигареты. Пепел грозил упасть, и Роман стряхнул его в пепельницу.
- Я реагирую. Воздух ты сотрясал не просто так. Это всё?
- Палыч, ты реагируешь так, как будто тебя это совсем не касается.
- Друг мой, - улыбнулся Андрей, поправив очки на носу и исподлобья взглянув на Романа. – А меня это действительно не касается. Это дела Воропаева и Пушкарёвой. Кто из них кого подставил и как они со всем этим разобрались – их проблемы. Ты мне лучше скажи, зачем ты мне всё это рассказал? Кого ты хочешь передо мной оправдать: Катю или всё же себя?
Сигаретный дым попал в нос, Малиновский закашлялся и неловко бросил сигарету в пепельницу.
- Ты что… что ты пытаешься этим сказать?
- Только то, что говорю, - усмехнулся Андрей. – Постучать?
Малиновский отрицательно покачал головой. Перестав хрипло кашлять, он плеснул в бокал виски и залпом выпил.
- Полегчало? – с усмешкой спросил Жданов. От этой усмешки Романа перекосило.
- А ты на меня так не смотри! - зло проговорил он, подавшись вперёд через маленький круглый стол к Жданову. – Я тебе не таракан, а ты не тапок, чтобы презрительно ухмыляться, понял? И оправдываться я перед тобой не собираюсь. Всё равно уже ничего не изменить, а за свои ошибки мы с Катькой сполна расплатились.
Он бы ещё сказал ему пару ласковых. Например, о том, что Жданов трус и слабак - сбежал, смылся, бросив всё к чёртовой матери, в своей обычной манере пустив всё на самотёк и затаив гнилую обиду, как малолетний пацан; о том, что пока он тешил и лелеял за кордоном свою обиду, прикрываясь работой – продажей франшиз, Пушкарёва и Малиновский (именно в таком порядке - сначала Пушкарёва, потом Малиновский) лезли из кожи вон, чтобы исправить то, что они натворили втроём; о том, что ответственность – на самом деле! – вся ответственность лежит на Жданове, как на президенте, который и принимал окончательные решения, и организация «Никамоды» - тоже идея президента, и он был в курсе, чем может грозить разоблачение и какие последствия за собой повлечь, а, оказалось, что Андрей на всё это просто закрывал глаза, как всегда надеясь на истинно русский авось. Малиновский много бы ещё чего мог сказать, если бы… Жданов не рассмеялся.
Он смеялся – весело и заливисто, откинув голову на спинку низкого диванчика и сотрясаясь всем телом. На его громкий хохот обернулись даже посетители за соседними столиками.
И прежние сомнения Малиновского в том, что в Москву вернулся другой человек, рассыпались как карточный домик, как невесомые пылинки от несильного дуновения ветра. Сомнений больше не было. Тот Андрей Жданов, веселясь, смеялся весь – от макушки до пяток, у этого Андрея Жданова – не смеялись глаза.
Раньше Малиновский никогда не верил классикам, которые писали в своих многотомных произведениях: «он смеялся, но взгляд его оставался напряжённым и совсем невесёлым», например – теперь Роман воочию увидел, что это не художественный вымысел. Так бывает. На самом деле.
- Что, прости, тебя так развеселило? - спросил Малиновский, не спуская со Жданова настороженных глаз.
- Вы – молодцы! – пожал плечами Андрей, перестав смеяться. – И оправдываться передо мной не надо. Вы сделали очень много, теперь моя очередь.
- Ты о чём?
- О «Зималетто», конечно.
Он был совершенно спокоен. Точнее его состояние можно было бы назвать равнодушным спокойствием. У него было время – куча времени! – чтобы обдумать всё, понять и оценить.
На самолёт Москва – Нью-Йорк садился мёртвый Андрей Жданов, через девять часов по трапу спускался уже живой. Почти.
Почему Америка? Потому что в тот момент важно было оказаться как можно дальше. За океан, на другой материк, в другую жизнь. От себя.
Трусость и слабость? Да.
И две недели сплошного пьянства и… разврата. Такого разврата, что даже развлечения с модельками показались детской игрой. Одна, две, соглашалась третья? – замётано! – значит будем все вместе, главное презервативы в пьяном угаре не забыть.
Нью-Йорк – город свободы – полностью оправдал своё звание. Там Жданова никто не знал: не было пронырливых журналюг, наподобие Шестиковой, мимо глаз которых не проходила почти ни одна интрижка; не было Киры с её верной подружкой Клочковой, шпионящих за каждым его шагом; не было родителей, знакомых – хороших и не очень, обязательств, прав, полномочий – ничего этого не было.
Была свобода. И боль. Чаша весов сначала перевешивала то в одну, то в другую сторону, а потом боль сдалась. Под натиском абсолютной свободы.
Деловые костюмы? Единственный – тот, в котором Андрей приехал – тут же в мусорное ведро, как только были куплены пара джинсов и несколько свитеров – стиль «casual». Телефон? «Забыт» на барной стойке, за которой Жданов пил кофе в ожидании рейса. Портфель с бумагами? Что-то не позволило и его отправить вслед за деловым костюмом. Портфель был заброшен куда-то в шкаф в отеле.
… И в «разнос». В разнос, износ… протест. Именно. Это был протест Андрея Жданова, тридцатилетнего «мальчика-переростка». Ты должен быть хорошим сыном? Чёрта с два! Он ни разу за две недели даже не позвонил родителям. Ты должен продолжать семейное дело? Хрен вам! Теперь без него. Он даже не помнит значение слова «франчайзинг». У тебя есть обязательства перед невестой? Засуньте эти обязательства вместе с невестой в …. Ну а как же то возвышенное, светлое, чистое, которое один раз и на всю жизнь, которое внезапно, как снег на голову? Три раза «ха»!!!
Игры. Игры разума. Ложь. Самообман. Воспаление мозга, требующее кардинальных мер при лечении.
Рецепт Жданов выписал себе сам. Рецепт из низменной, пошлой и анархичной свободы.
Не-ет, он не упивался этой свободой – он ею наедался, нажирался, тащил в себя всё подряд, без разбора.
У него и от него ничего больше не осталось. Ни-че-го. Ноль. Пустое место. И это пустое место нужно было чем-то заполнить…
Понял, что дальше заполнять некуда, только когда обнаружил себя в туалете своего номера. Здесь его мутило и выворачивало наизнанку. Всё. Тупик. Наелся. Дерьма.
В последующие три дня он узнал, что такое ломка.
- Ты будешь выдвигать свою кандидатуру на пост президента? – спросил Малиновский.
Его сигарета, брошенная в пепельницу, продолжала дымиться.
- Посмотрим.
- Посмотрим? – настороженно переспросил Роман. – Ты что, намерен опять играть в игрушки?
Его бесила ситуация. Его бесил разговор. Его раздражал Жданов. Этот Жданов его раздражал. Ну ладно, Роман понимает: гордость, задетое самолюбие и всё такое – покрасовался перед другими, поиграл в железного человека, ну и хватит. Зачем перед Малиновским-то комедию ломать?! Они знают друг друга как облупленные, к чему всё это напускное равнодушие, спокойствие и даже в некоторой степени высокомерие?! Какого чёрта, весь этот маскарад?!
Но Романа пугало другое. Именно то, что Андрея он знал уже тысячу лет – а может, и больше! – подсказывало, что это не маскарад, и ждановские равнодушие и спокойствие вовсе не напускные, а самые что ни на есть настоящие.
- Игрушки? – Андрей улыбнулся. С одной стороны губы приподнялись выше – получилась кривая и язвительная усмешка. – Ни о каких игрушках не может быть и речи, Малина.
Он потянулся к столику, подхватил уже почти потухшую сигарету и с силой вмял её в пепельницу. Послышалось шипение, окурок под нажимом сложился в два раза, и Жданов переставил пепельницу на край стола.
- Пошёл на фиг, - рявкнул Малиновский, - со своими загадками! Ты можешь мне толком объяснить, что ты собираешься делать? Я тебе не девица, которую можно свести с ума своим загадочным видом! Сколько можно из себя замороженную рыбу строить? Что ты передо мной-то стараешься!
- Расслабься, Малиновский! – хохотнул Андрей. – Не кипятись! Ты хочешь знать, что я собираюсь делать?
Малиновский глянул на него исподлобья и ничего не ответил. Потянулся к пачке и с досадой снова швырнул её на стол, вспомнив, что она пустая. Взял стакан с виски.
- Я собираюсь отомстить, - задумчиво сказал Жданов.
Бокал в руке Малиновского качнулся. Рома, так и не донеся его до рта, резко поставил на столешницу и вперил в Жданова напряжённый взгляд.
- Отомстить? – по слогам переспросил Малиновский. – Палыч, ты умом тронулся? Башкой стукнулся? Тебя где-то огрели битой? Все извилины выпрямились? Кому ты мстить собрался? Пушкарёвой? Воропаеву? Может быть, мне?
… Его ломало, выворачивало наизнанку и трясло почти два дня. Не физически, морально. Физически его ломка выражалась лишь в неимоверной головной боли и сухости во рту. Оно и не удивительно после всего того, что происходило больше десяти дней. Он почти не помнил, что делал две недели - это было похоже на состояние аффекта, реакцией на стресс. Бегство в «глубокую несознанку».
И только сейчас пришло осознание того, что же случилось на самом деле.
«Золотой мальчик», баловень судьбы, как часто называла его мать, сломался. Вернее, не было его никогда. Был мямля, рохля, телёнок на поводке, который каждый раз должен был что-то кому-то доказывать: отцу – что достоин управлять «Зималетто», Воропаеву – что тот всегда будет на втором месте после него, Жданова, Кире - что женится на ней, даже самому себе – когда убеждал себя, что он абсолютно свободный и независимый человек. Ничего не доказывал он, пожалуй, только…
Не важно. Это уже неважно, потому что он всё потерял. Потерял даже то, чего не имел.
- Ромео, успокойся, - мирно сказал Андрей, выслушав эмоциональную речь Малиновского. Взял бокал, которым Рома стукнул по столу, и протянул другу.– Выпей и не кипятись!
Малиновский забрал стакан из его рук и послушно сделал глоток, но как только виски прошёл горло и булькнулся куда-то в желудок, Рома решил, что так легко Жданов от него не отделается.
- Итак? Я тебя внимательно слушаю, - сказал он. – Принимая во внимание твоё последнее заявление, мне бы хотелось знать, к чему готовиться. Искать политического убежища? Бронировать в Африканских землях свободный шалаш? Договариваться о пластической операции – моя последняя подружка говорила, что в этой сфере у неё есть знакомые и она может посоветовать хорошую клинику? Или всё-таки зачем такие сложности, может, мне лучше просто сразу с моста?
- Я бы посоветовал тебе лучше мыло и верёвку. И записку на столе, что-то типа «В моей смерти прошу винить Андрея Жданова», или «Во всём виноват Андрей», или… ну впрочем, ты у нас мастак – придумаешь, что написать.
- Да? – ухмыльнулся Роман, скрестив руки на груди.
- Ага! – подтвердил Андрей, положив ногу на ногу и откинувшись на спинку дивана.
Два дня на самобичевание ему хватило с избытком. Внутри остались абсолютная пустота, вакуум и одно единственное желание – сдохнуть. Он лишился целей, надежд и каких-либо стремлений вообще. Но жить было надо. Пусть он так и не смог доказать отцу, что чего-то стоит, но он не мог простить Воропаеву его хитрой и продуманной игры. Александр отобрал у него всё: работу, уважение и… Катю. Непонятно почему, но Катю в этой игре Жданов считал просто пешкой, хотя по большому счёту отдавал себе отчёт в том, что партия началась именно с её хода. Что получила от всей этой затеи Пушкарёва, Андрей даже не пытался понять. Он ничего об этом не хотел знать, ничего. Так же, как и о ней самой, о Кате. И воспоминания о том, что был счастлив – по-настоящему счастлив! – именно с ней, и ослеп от этого счастья на оба глаза, и оглох на оба уха – он отгонял от себя сразу же, как только они, воспоминания, едва появлялись в сознании. Всё. Пережили. Забыли.
Пусть Воропаев выиграл эту игру, показал всем, что Андрюша Жданов неудачник и вообще полное дерьмо, но у него есть право на матч-реванш. Нет, конечно, не для того, чтобы опять кому-то что-то доказывать - теперь – ни за что в жизни, а для успокоения своей гордости. Теперь очередь Воропаева стать посмешищем. И игра будет проходить на поле «Зималетто» - никуда от этого не денешься.
Снова были куплены деловые костюмы, нашёлся в шкафу портфель с бумагами, Андрей заставил себя вспомнить значение слово «франчайзинг». Игрушки закончились.
Если сначала Жданов думал ограничиться чем-нибудь таким, в результате чего Воропаев оказался бы в самом невыгодном свете в глазах отца – они оба: и Андрей, и Александр - очень дорожили мнением Жданова-старшего, - то после «освещения» всей истории Малиновским это показалось слишком малой платой. Ничтожество Воропаева выходило за все границы. Воспользоваться ждановской беспомощностью (тогда, когда он в результате аварии потерял зрение) для шантажа было не просто подло. Это даже не бой трое или пятеро против одного, и даже не удар лежачего, это нож в спину. Мерзко и низко. Даже для Воропаева. Значит, теперь ставки увеличились.
- Хорошо, - хмыкнул Рома, - со мной решили. Сразу после нашего разговора пойду писать завещание, а то как-то я подзатянул с этим делом. Теперь меня интересует следующая кандидатура, - Малиновский помолчал, разглядывая Жданова. Тот не уступал ему в игре «гляделки». – Как насчёт Пушкарёвой? Ей тоже верёвку и мыло?
Рассчитывая вызвать улыбку, Рома не ожидал, что Андрей обдаст его таким ледяным взглядом в ответ. Малиновский сразу показался себе гнилым помидором, который врезался в кирпичную стену. Правда овощем казался себе Роман недолго, потому что взгляд Жданова снова вернулся к своему прежнему состоянию – равнодушно-спокойному.
- Я верну ей «Никамоду», - ровным голосом сказал Андрей, и брови Малиновский резко подскочили на лоб.
- Что, пардон, ты сделаешь?
- Фирма создавалась на деньги, - размеренно продолжал Жданов, - которые во всех смыслах принадлежат Кате, работали там и помогали «Зималетто» её люди…
- Её отец и её друг, - подсказал Роман.
- … и она сама, - согласился Андрей. – Это её компания. Как только «Зималетто» расплатится с долгами, «Никамоду» я верну законному владельцу.
- То есть и Зорькина с Пушкарёвым ты оставишь работать?
- Не я их нанимал, не мне их увольнять. Тем более что работают они отлично. К чему ломать сук, на котором сидишь?
Малиновский не просто удивился, он офигел. Со всего размаха закрыл рот ладонью и пробормотал:
- Ты точно стукнутый, Жданов!
Трудно было определить, что выражает это высказывание: неодобрение или, наоборот, восхищение, но Жданова это интересовало мало. Несмотря на то, что к Пушкарёвой он больше не хочет иметь никакого отношения – личного, он не может объективно не признать её заслуг перед «Зималетто». Хотя бы из-за того, когда всё открылось, она не позволила компании развалиться, и благодаря именно Кате фирма встаёт на ноги.
- О’кей, - сказал Малиновский после некоторого молчания. – Значит, Катерине целая фирмА, а мне значит мыло и верёвку, хотя работали мы с ней почти наравне. Как-то несправедливо получается, ты не находишь?
- Ты же сам сказал, что почти наравне, - Андрей пожал плечами.
- Ну хоть на белые тапочки в подарок от тебя я могу рассчитывать?
- Ты даже можешь рассчитывать на то, что я надену их тебе на ноги лично!
Рома хохотнул, обхватил ладонью толстую бутылку с виски и плеснул в бокалы себе и Андрею. Поднёс свой стакан к лицу и посмотрел на Жданова через граненое стекло, зажмурив один глаз.
- Значит, Воропаев.
Андрей улыбнулся. Улыбка была из тех, которая говорила о том, что Роман всё понял правильно.
Жданов дотянулся до своего бокала, поднял руку, словно предлагая Малиновскому чокнуться, хитро проговорил:
- Твоё здоровье, Роман Дмитрич! – и залпом осушил стакан.
- Твоё… Андрей Палыч, - успел вставить Малиновский и тоже допил виски.
Простил ли Жданов Пушкарёву или нет, Роман так и не понял. Он вообще плохо понимал, как реагировать на то, что сказал ему Андрей, и как вообще относиться к этому Андрею Жданову. Главное, что Роман уяснил - на него Жданов зла не держит, и это частично успокаивало. Пока пусть так, а дальше уж как-нибудь разберутся.
_________________
Жизнь — это то, что с вами случается как раз тогда, когда у вас совсем другие планы. /Джон Леннон/
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
)... Но мы всё-таки извиняемся.... 
Вот так мне захотелось. После его "мытарств". 
И очень хотелось бы чтобы он катьку и не увидел больше ближайший год! 
Не тот типаж...