|
→25←
Это невозможно. Невозможно остановиться, оторваться, хоть на минуту отдалиться от неё.
Только не торопись, - уговаривал он сам себя, - не напугай её своим напором. Один неверный шаг, и всё! Она сбежит.
Он ждал этой ночи две недели, целых четырнадцать дней. Сначала потому, что понимал: с ней нельзя так, сразу. Она читает экономические журналы и сказки, она ждёт не принца, а белого коня, у неё есть «френд», но не «бой», а «бой», наверное, сейчас он. Она наверняка думает, что в первый раз всё должно быть романтично и красиво и уж точно не после нескольких слов, сказанных в машине. Но у него не было никакой возможности быть романтиком, во-первых, потому что «Зималетто» высасывало последние соки в связи с неумолимо приближающимся показом новой коллекции и Советом Директоров, на котором нужно будет представлять очередной липовый отчёт, а, во-вторых, Жданов просто не умел им быть. В «романтизме» был полным профаном – он никогда не ухаживал за женщинами, как-то так сложилось в жизни, что они говорили ему «да» ещё до того, как он успевал спросить и предложить. С Катей всё было по-другому: она не предлагала себя, она не говорила ни «да», ни «нет», она вообще была особенная, не похожая ни на одну из бывших пассий Жданова.
И несмотря на то, что была рядом, он всё время чувствовал, что «рядом» она уже не так, как раньше.
После того «признания» должна была появиться хоть какая-то определённость, но всё получилось с точностью до наоборот. Он знал, что «ты нужна мне» вовсе не означает, что теперь «вместе и навсегда», потому что свадьба с Кирой всё равно состоится, и Катя это прекрасно понимала. Она не позволяла целовать себя в офисе, даже если они засиживались допоздна и во всём здании не оставалось никого, кроме них и Потапкина, охраняющего «Зималетто» где-то на первом этаже, зато потом в машине, у её дома, он зацеловывал её так, что на её лице и шее не оставалось ни одного миллиметра кожи, которого бы не коснулись его губы. А потом она устраивала голову на его плече, и они о чём-нибудь болтали. Он сто лет и ни с кем не болтал «ни о чём». Он сто лет ни с кем не целовался в машине просто так, будучи абсолютно уверенным в том, что это вовсе не прелюдия к бурному сексу. Он сто лет, нет, скорее всего он никогда не чувствовал себя так, как в эти минуты рядом с Катей.
И именно это останавливало его перед решающим шагом. Он хотел её. Причём с каждым днём всё сильнее, но он боялся. Боялся её напугать. Был уверен, что у неё всё будет в первый раз, а у него ни с кем не было «в первый раз». То есть было, с Кирой, но тогда всё было по-другому или они были другие. А ещё он знал, что для Кати ЭТО будет серьёзнее, чем для него в тысячу раз. В десятки тысяч. И то, что расстаться им всё равно придётся рано или поздно – тоже знал. Он много чего знал. Но она была ему нужна. Очень.
И два дня назад он почувствовал это особенно остро. В Праге возникли проблемы, и было решено, что Андрей, Кира и Роман должны лететь туда, как можно скорее.
Завтра у них самолёт, а сегодня Андрей привёз Катю в гостиницу. Всю дорогу Пушкарёва не проронила ни звука. Жданов думал, что она спит, но, поворачиваясь к ней, видел: не спит – откинувшись на спинку кресла, смотрит в боковое окно. И молчит.
Чёрт её побери! Что же она делает, а?! Хоть бы слово сказала! Хоть бы какой-нибудь знак подала: что думает, о чём думает, ведь знает же, куда он её везёт!
Но она молчала, а он, чувствуя себя последним кретином, следил за дорогой и тоже ничего не говорил. Да и что он мог сказать?
- Гостиница? – тихо спросила Катя, когда автомобиль притормозил у входа. – Мы приехали в гостиницу?
Да, чёрт побери! Они приехали в гостиницу! Она ожидала, что в случае «продолжения» он отвезёт её домой? Но он не может туда её отвезти, потому что у Киры есть ключи, и она может нагрянуть в любой момент, как сделала, например, несколько дней назад.
Андрей злился, только не мог понять на кого больше: на Катю – она что, первый день на свет родилась?! - или на себя – идиота! - за свой необдуманный порыв.
- Зачем? – снова задала вопрос Пушкарёва и повернулась к Жданову.
Нет, он точно идиот! С чего он решил, что она понимает, куда они едут?
У неё был такой растерянный и одновременно недоумённый взгляд, что на минуту Андрей даже решил, что она действительно не понимает, для чего он привёз её в гостиницу.
Несмотря на то, что нервы были напряжены до предела, у него даже получилось рассмеяться.
- Простите, Катя! – он так расстроился, что даже «Вы» слетело с губ. – Конечно, я поспешил. Давайте я отвезу Вас домой. - Да, он сейчас отвезёт её домой, а потом напьётся вдрызг. И плевать, что ему до сих пор нельзя. – Глупости какие! Гостиница!
- Домой? Да, конечно, домой!
Господи, помоги ему! Ну что она теперь смотрит так, как будто разочарована! Зачем она над ним издевается?
- Я подумал…
- Я…
Одновременно, и снова тишина.
Нет, он сейчас ей всё скажет, а потом уже точно поедет и в ближайшем баре утопит все свои чувства и эмоции в виски.
- Кать, - вздохнул и, взяв её за плечи, заставил посмотреть себе в глаза. – Я завтра уезжаю, ты же знаешь. Сколько меня не будет – несколько дней или неделю – неизвестно, - дал себе передышку и на несколько секунд отвёл взгляд. – Ты нужна мне. Вся, понимаешь?
Она понимала. Катя всегда его понимала так, как никто другой.
И поэтому сейчас, когда были пройдены все формальности, связанные с регистрацией в гостинице, когда наконец ушла надоедливая, как муха, администратор, когда они остались в номере одни и уже никто не мог помешать, Андрей забрал у Кати сумку и поставил её на пол.
Ему надо было снять хотя бы пальто и с себя, и с Кати, но он боялся отпустить её, как будто она могла исчезнуть, испариться, как сон, как видение.
- Кать…
Он целовал её и сжимал в объятиях. И невозможно было остановиться. Его засасывало как в пучину только от одного предвкушения. Он ещё не знал, КАК это будет, но чувствовал, что ЭТО будет особенно. С ней всё особенно.
Почему он считал, что для НЕЁ это будет в тысячу раз серьёзнее? Какая глупость! Это для НЕГО всё серьёзно. Так серьёзно, что, кажется, он даже дышит с трудом. А от аромата её духов, смешанного с запахом её тела, совсем теряет голову.
Снял с неё очки и, не переставая целовать, стянул с плеч пальто и прижал её к себе.
- Андрей…
Сердце бухало в груди, заглушая своим стуком все другие звуки.
- Андрей…
Нет, Кать, пожалуйста, не надо никаких разговоров. Я не могу сейчас… говорить. Я хочу твои губы, руки, плечи…
Господи, помоги ему! Он не выдержит…
- Андрей…
Очнулся только тогда, когда она вцепилась в его руки, сжимающие её грудь.
Пришлось вновь вернуться в реальность. Оставив её шею в покое, губы скользнули вверх и, коснувшись мочки её уха, тихо прошептали:
- Я слишком тороплюсь, да? – ладонь он забыл убрать с её груди.
- Я… я не знаю…
- Что, Кать? Что не знаешь? – только что он взмывал в высь, а сейчас вдруг понял, что стремительно летит вниз. Если она сейчас откажется, то это всё. Конец. Не поможет даже виски.
Он падал, и, проклиная всё на свете, отстранился от неё.
- Ничего не знаю. Я… никогда… То есть было… Один раз, но… Всё понарошку… Андрей…
О чём она? Она не отказывается? Нет… О каком-то разе, который понарошку? Господи, помоги ему! А он-то думал!
Медленно выпрямился и посмотрел на неё. Она зажмурилась и даже как будто затаила дыхание.
И он вдруг понял: она боится всерьёз. Вся трясётся перед ним, как осиновый лист, и старается не делать лишних движений.
- Посмотри на меня…
Лишь ещё сильнее зажмурилась и отрицательно замотала головой.
- Посмотри на меня…
- Я не могу…
- Посмотри.
Ему бы только увидеть её глаза. Только бы понять, что это не он что-то делает неправильно, а всего лишь её глупые страхи.
- Кать…
Она резко распахнула ресницы, и от её взгляда его бросило в жар.
- Я люблю тебя!
- Что?
- Я люблю тебя, слышишь?
- Не может этого быть.
- Я докажу тебе…
Больше он уже не останавливался.
Его руки скользнули по её спине сверху вниз и снова вверх. Её кожа была такой нежной и мягкой, и Жданову казалось, что любое неосторожное движение может причинить ей боль. С ней нельзя грубо. С ней нельзя так, как со всеми остальными. Потому что у неё никогда ничего не было или было, только понарошку – сейчас он уже плохо осознавал как, что и когда у неё было. Сейчас не до этого.
Он тяжело и прерывисто дышал, и ему было жутко неудобно перед ней, что он так тяжело дышит, как бык. Вдруг она испугается? И сбежит.
А ему теперь никак нельзя без неё. Ну никак. И где она раньше была? Почему он только сейчас узнаёт её, почему только сейчас понимает, что всё, что было с другими – даже нельзя сравнить с тем, как ЭТО происходит с ней.
Он целовал её до тех пор, пока в лёгких ни заканчивался воздух, потом короткая передышка, и снова к её губам, и снова до тех пор, пока не дышать станет невозможно.
Он раздевал её нетерпеливо, поспешно, но в то же время уговаривал себя не торопиться - ведь с ней нельзя так. И у него получалось. Не торопиться.
Получалось, но скольких усилий это ему стоило.
Он довёл её до кровати, уложил на постель и накрыл своим телом. Руки гладили её щёки, плечи, грудь, спину, живот, бёдра. Появилось непреодолимое желание стиснуть её в объятиях так сильно, чтобы полностью ощутить её всю. Но он не мог себе этого позволить. Пока не мог.
Он стремился к ней, ближе, теснее, ещё. А она, наоборот, действовала несмело, слишком осторожно, и его это даже немного задевало. Неужели она не видит, что ей позволено всё? Неужели не понимает, что он полностью в её власти, что бы она сейчас ни хотела и ни делала?
Но тут же ругал сам себя – у неё никогда ничего не было или было, кажется, понарошку. Но понарошку не считается, а значит, это он должен научить её, он должен показать, как бывает НЕ понарошку.
Резко перевернулся на спину, потащив её вслед за собой, и уложил на себя. Оказавшись сверху, она распахнула глаза и испуганно уставилась на него. Её волосы, с которых давно уже слетела заколка, щекотали его голую грудь.
- Поцелуй меня… - попросил, приподняв голову и посмотрев на неё.
- Что? – она облизала вспухшие губы и откинула волосы назад.
Боже, помоги ему! Он точно не выдержит!
- Поцелуй меня. Сама. Как ты этого хочешь…
- Андрей… - вздохнула и смущённо отвела взгляд.
Он обхватил ладонями её щёки и подул ей на лицо – от подбородка к глазам.
- Ты не должна меня бояться, слышишь? Ты можешь делать всё, что хочешь.
Отпустил её, она ещё несколько мгновений смотрела в его глаза, а потом скользнула вниз вдоль его тела и поцеловала его в ключицу, потом в грудь, слегка прикусила кожу под правым соском, и стала водить ладошками по его животу.
Его слова не пропали даром. Она расслабилась. Перестала его бояться, пропала зажатость и скованность. Своими ласками она сводила его с ума.
И он вдруг осознал, что не может больше ждать, не может больше терпеть. Всё оказалось проще, чем думалось сначала. Рядом с ней не надо ничего из себя изображать, не надо соответствовать каким-то там стандартам и всегда быть на высоте. Ничего не надо, потому что сейчас всё по-настоящему. С НЕЙ всё по-настоящему.
И он не выдержал. В очередной раз, когда она погладила его по груди, он перехватил её руки и перевернул на спину.
И больше уже не соображал.
И не осталось ничего. Только он и она. И их бешено стучащие сердца, и их бурлящая кровь.
И они вдвоём всё больше и больше разжигали один костёр. А потом она всего на секунду раньше прыгнула в этот костёр – обхватила его шею руками и подушечками пальцев впилась в его кожу, и он прыгнул следом за ней, резко прижавшись к ней бёдрами.
И почему он решил, что «вместе и навсегда» - это не для них? Когда он это решил? В прошлой жизни?
_________________
Жизнь — это то, что с вами случается как раз тогда, когда у вас совсем другие планы. /Джон Леннон/
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Пришли, взбудоражили, и ушли - по английски, не прощаясь! 
А вообще, спасибо, просто восхитительно! Это того стоило 
