Во-о-о-оть.
-------------------
------------------------------
3.
…Да простит её, конечно, Колька. И папа простит. Ведь они любят её. А на тех, кого любят, не обижаются, а огорчаются за них. Любимых принимают и делят с ними всё на половинки - хорошее и плохое. Ну а как иначе, если любишь?
Так почему же тогда она?..
…Катя проснулась в том, во что переоделась, вернувшись из Зималетто: в ситцевом халатике и старой шерстяной кофте, давно растянутой и приходящейся ей не по размеру. Знобило, и она едва отогрелась под одеялом. А теперь тело болело и саднило, как одна сплошная рана, и было очень жарко. Волосы прилипли к щекам, ко лбу. У виска рубец, напоминающий шрам, - от плохо расправленной подушки. Да, видок тот ещё. Как у тяжелобольного, всю ночь трясшегося в лихорадке. Ничего себе – начало новой жизни и желанная свобода!
Поднялась еле-еле, не попадая в тапочки, открыла дверь. Тишина. Прошлась по полутёмным комнатам. Никого. Ну вот, уже маленькая радость – сейчас она одна.
А покоя не было.
За окном всё так же, как вчера, моросил мелкий серый дождь со снегом. У карусельки во дворе топталась насквозь промокшая ворона, выклёвывая что-то из спрессованного снега. Лениво, не спеша, разбрызгивая шинами мартовскую слякоть, к подъезду ехало такси. Сутуловатые прохожие мелко семенили по тротуарам по своим делам. И небо – плотное, нависающее – всё так же, как вчера, спускалось и накрывало крыши высоток, как бы вверяя им покой.
Но покоя не было.
Да виновата она перед Андреем, виновата. Быть виноватой тяжелей, чем просто быть ненужной. Виновата дважды – за то, что не смогла остаться и за публичное признание в афёрах вот так, исподтишка. Всё правильно, всё верно по законодательствам и уставам. И папа бы, наверно, сделал так же. Ведь весь этот год он то и дело возмущался такой эксплуатации рабочей силы во внеурочные часы и даже порывался выступить в её защиту. А уж потворствовать вранью… Нет, он точно оправдал бы её, расскажи ему сейчас всю правду. И пожалел бы. И заверил бы, что всё устроится и будет хорошо. И ей бы стало легче.
Да нет, ей стало бы намного тяжелей - вот так отстранённо говорить об Андрее, как о просто её шефе, о чужом ей человеке. Вот так запросто отгораживаясь и снова предавая, но уже саму себя.
Предать саму себя – больнее.
А вообще - к чёрту всё! Она уже свободна, она уже никак не зависит от всех этих людей и даже от своей совести! И уж никак не зависит больше от той морали, которую ей вчера с таким усердием втирал Колька! Да смел бы он её ещё учить и разглагольствовать о бесчеловечности, когда она не просто поступалась совестью своей, а только и делала, что помогала, помогала, помогала! Забывая напрочь о себе, шла на поводу. Забывая об опасности и осторожности, доверяла, раскрываясь и обнажаясь, как перед самой собой. И что же? Он не просто обманул, а обманул так же, как когда-то один такой же лжец использовал её. Этим же клинком и в то же самое место.
Это подло.
И подлость не во всё той же игре - во второй раз обманываться проще! - а в продолжении этой игры после того, как она была вся перед ним как на ладони. После того как жалобно скулила в его «надёжное» плечо, вспоминая пережитую боль, едва залеченную рану. После того настежь распахнулась - голая, беззащитная, беспомощная и залитая слезами, спрашивала, молила в его глаза: «Ты не обманешь?» Он тоже плакал и отвечал: «Не обману». И что-то говорил про то, чтобы она не думала о нём лучше, чем он есть на самом деле. И прижимал к себе. И тихо целовал в макушку. И гладил по вздрагивающей от всхлипов спине, как ребёнка. И заверял: «Не обману».
И продолжал обманывать.
На другой же день.
А она сейчас думает о какой-то вине перед Андреем?
Дура.
Да чёрт бы теперь со всем этим! Всё позади. И теперь она от всего свободна.
Катя поёжилась и сильнее замоталась в старую кофту. Подобрала ноги, переползла в угол дивана, к стене. Слёз не было. И вроде как было даже не больно. Было – никак. Пустота. И даже мысли в голове текли так вяло и растворялись в этой пустоте, обрываясь где-то на полпути.
Но вместе с этой пустотой всё больше нарастала тяжесть. Такое было с ней впервые – как будто к органам внутри привязаны булыжники и тянут, тянут вниз. Тяжело шевелить руками. Тяжело даже идти на кухню, чтобы вскипятить чай. Тяжело даже сидеть, поддерживая спину в вертикальном положении. Тяжело смотреть в окно – удручающая картинка промозглой мартовской погоды как-то даже с болью давила на глаза. Тяжело было даже лежать. Может, она всего лишь заболела? Март – месяц вирусных инфекций и простуд.
Да, наверно, в этом дело.
Катя поднялась с дивана, босиком, всё так же кутаясь в кофту, прошла в родительскую комнату и достала из ящичка градусник. Вздрогнула от холода стекла по коже, улыбнулась: раз чувствует - живая. Прилегла там же, на широкую родительскую кровать.
В коридоре зазвонил телефон. Каждая его трель противно отзывалась в голове и раздражала. Кто бы то ни был, она ни с кем сейчас не хочет говорить. И с Мишей. И с ним сейчас тем более – начнёт суетиться, жалеть, заботиться, как об отдающей последние концы на смертном одре.
Телефон всё звонил и, казалось, уже подпрыгивал от возмущения на тумбочке. А Катя раздражалась на этот перезвон всё больше и больше. Накрыла голову подушкой – ну так хоть лучше и почти не слышно, что он звонит.
Аппарат будто бы отчаянно обиделся и смолк на тысячном звонке. Но тишина длилась ровно три минуты. Теперь звонили в дверь.
- Господи, ну что вам нужно? – почти взмолилась, присаживаясь на кровати. – Ну нету дома никого! Нету!
Гость не унимался. Будто бы пришёл именно с целью – её достать. Так трезвонят пожарные, врачи или милиционеры, вторгаясь в чужую жизнь бесцеремонно и настойчиво, чтобы эту самую жизнь и спасти. Ну или домоуправ, которому пожаловались, что затоплена квартира снизу. Или родители, в конце концов, вдруг потерявшие ключи. Последнее исключалось – на тумбочке папиной рукой записка: «Катюшка, мы до вечера у дяди Толи. Надо яблоки забрать, и он с работой… А мама… Завтрак, ужин и обед на столе… Ты смотри у меня, а не то… Люблю, целую. Папа». Никого она не подожгла, не затопила. И спасать её жизнь тоже не требуется. Значит, нечего так настойчиво звонить!
- Не открою, ясно?
Тот, за дверью, как будто понял и затих. А потом вдруг затрещали, зазвенели в замочной скважине ключи. Неловко, как бы пробуя, как бы еле попадая. Катя вздрогнула. На цыпочках, едва дыша, вышла в коридор. Сердце билось у самого горла.
- Кто там?
-------------------
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Учиться никогда не поздно. 
А вы-то уверены, что после моей редахтуры рассказ еще можно будет читать? 
Но тут, по наводке Мурлычи, перечитала фразу...а мне понравилось (это отделил, как будто отодвинул) неправильная приставка акцент усилила. Но стОит-ли какая-то описка стольких разговоров! 
