Воть. Читайте пока «цветочки». «Ягодки» будут потом. Если не прибъёте, нафикк.
-------------------
------------------------------
4.
Там был он.
Злой, с трясущимися пальцами, с одышкой, как у хронического астматика, и с отчаянным нездоровым блеском в глазах. Он давно себя не помнил в таком состоянии. Ну, разве что тогда, когда отбрасывал Малиновского от лифта, вставшего ему на пути, а потом направился в кабак. Совершал опять безумство, засовывая и засовывая то один, то другой ключ в чужую замочную скважину и не отдавал себе отчёта в том, что сейчас творит. Разум застлала ярость. А успокоиться – никак.
…Всё было бы вполне сносно, если бы сначала не отец. Не упрекал, не укорял, ничего не выговаривал и не вспоминал былое. Даже наоборот – говорил охотно о делах, о планах вывода компании из кризиса, рассказывал о своём желании в ближайший выходной уехать с матерью на дачу и там насобирать грибов - что вообще не делал ранее: как не делился и подобными идеями, так и такими именно идеями, как сбор грибов. Допоздна перебирал бумажки в своём кабинете. Курил украдкой от всех, кроме как от Андрея, засовывая бычки в карандашницу, а утром первым делом вытряхивая их в общественный туалет. Читал утреннюю прессу. Пил дневной кофе. Глотал вечерний валидол.
Всё было вроде бы по-прежнему – жизнь в Зималетто без Пушкарёвой возвращалась, налаживалась и протекала вполне нормально. Как будто не было её и нет. Именно так и решил отец – не вспоминать про Пушкарёву и другим не разрешать это делать, особенно при нём. Случившегося не повернуть вспять, а только принять и править. И Андрей был согласен с отцом. Неизвестность, ревность, одиночество совершенно измотали его, когда Пушкарёва отбыла в неизвестном направлении и не обещала вернуться. Потом на вымотанный организм улеглась отодвинутая память о дне Совета, когда она отказалась даже выслушать его. Потом – как избегала разговоров. Потом – как избегала встреч. Потом – как быстро заменила его на честного, порядочного, беспроблемного поварёнка. Потом мощным потоком осознания пришла и закрепилась мысль – ему ни в жизнь перед ней не оправдаться. И вечно виноватым быть ещё за то, что он и не совершал. А из несовершённого ему и предложить ей нечего, кроме одного – он не обманывал, не врал, что любил её. Да, любил. Он это понял. Но эти жалкие потуги любви так поросли бурьяном стечений обстоятельств и событий, что самой любви уже никогда и не пробиться. Обманувшему по пустяку не поверят в главном. Малодушному по ситуации приклеят ярмо слабака. А обидевшему по случаю или неосторожности выставят щиты из недоверия и отрешённости. И даже будут мстить.
Но, несмотря на всё на это, Андрей её ждал. Осознавая всю свою ничтожность, был готов просто работать рядом с ней. И может быть, тогда, со временем, она присмотрится к нему, простит и станет понимать. Ведь не уходит ничего просто так и не исчезает в никуда! Ведь понимала же она его, верила и понимала!
Со временем сойдёт обида. Со временем она опять присмотрится к нему.
Он ждал, когда она вернётся из Египта. Скрывал от всех и даже от себя, что ждёт. И ждал. Ведь Пушкарёва может триста раз его оставить, но не оставит дело, их работу, людей, зависимых от неё. И Павла не оставит, когда тот попросил её вернуться…
Но она оставила.
Вот так, запросто – заявлением на столе и закорючкой росписи под «Прошу уволить по собственному…».
Вчера с утра этот её последний след - бумажку с заявлением и подписью отца - Андрей всё держал и держал в руках. Глазам не верил. Не верил и словам отца:
«Уволилась?
«Как видишь».
«Что, совсем???»
«Ну, не частично – точно».
«Ты отпустил?!»
«Я отпустил».
…Ему понадобилось ровно три минуты, чтоб тоже отпустить её. Из себя. Изнутри. Последняя капля долгой не бывает. И всё было бы ничего, если бы вечером отец не пришёл к нему. Сел напротив, попросил кофе и закурил.
«Я сегодня дал её рекомендацию Фролову. Он вторую неделю озабочен сменой финансового директора. Думаю, что Пушкарёва подойдёт ему». -
«Да? Ну и замечательно, - пробубнил Андрей отрешённо и безучастно.
- Ну, может быть, надумает».
«Ты озаботился о её судьбе? Стран-н-н-но».
«Да перестань, Андрей. Не в твоём положении выражать обиду. А девочка пусть работает, с белого листа».
«А пусть. Мне-то что до этого? Имеются дела и поважнее. Вот посмотри, я тут посчитал…»
«Бледная она какая-то была сегодня, как та бумага, на которой заявление писала. – Павел будто не слышал сына. – Всё воду пила. И вот… – он разжал кулак, - …выронила ключи. Мне заниматься этим некогда, а ты как-то передал бы ей».
«Я???» – растерянно и удивлённо.
«Да через Зорькина, удобнее, наверно. У тебя записан его телефон?»
…Ага, записан… Как же! Удалён! Вместе с телефонным номером Пушкарёвой, и сразу же, как только её заявление об уходе было передано в архив. Но Павлу Андрей кивнул и сделал это как можно равнодушнее и безучастнее:
«Хорошо, попрошу Клочкову. Она займётся этим. Только уже вряд ли сегодня. Завтра».
И началось это сумасшедшее «завтра».
Клочкова опоздала на четыре с половиной часа – порвала в метро на эскалаторе колготки, покупала новые, примеряла их в дамском туалете.
Потом, наконец-то приступив к отдыху на рабочем месте после тяжёлого и продолжительного трудового утра, черкнула на бумажке номер Зорькина, загадочно заглядывая в глаза.
Как только он собрался с духом и набрал этот злосчастный телефон, вошла без стука Кира и объявила, что уезжает в «Макроколекшенс», а Андрею прямо сейчас и прямо немедленно нужно пройти в конференц-зал и провести переговоры с кредиторами и всеми правдами и неправдами отсрочить платежи хотя бы до следующего квартала.
Кредиторы отказались. Отца с его многочисленными идеями выхода из кризиса, а в частности по отсрочке платежей, на месте не оказалось.
Через секунду без того же стука ввалился Малиновский с соединёнными в кольца пальцами у глаз, с мимикой орангутанга и с голосом дауна, над которым природа надсмеялась раньше, чем он пошёл пешком под стол:
«Я памагу-у-у вам, Андрей Палы-ы-ыч! Обопри-и-и-итеся на моё надёжное плечо-о-о! И не волну-у-у-уйтесь ни о чём! – кривлялся он посередине кабинета. – Ну что, съел, Жданов? Не подавился сейчас такими суммами, от которых даже фикус сдох? И где же наша умная, надёжная и благоверная, а? Давай, давай! Защищай её, кретин! Покуда сможешь высунуть хоть макушку из этого дерьма!»
Потом, как только Малиновский был вытолкнут из кабинета пинком под выточки от «Поля Пуаре», вошла, со стуком, мама. Пыталась приложить ладонь ко лбу и прописать очередные травы для нервов, сна, пищеварения, чесотки, золотухи и прочих прелестей, которые она настойчиво и кропотливо в последнее время в нём искала. Заботилась. Доводя Андрея до последней стадии неконтролирования себя.
Потом он, наконец, заперев изнутри кабинет, дозвонился Зорькину. Но тот был пьян. Минут пятнадцать Жданов честно выдержал Колькиного сконцентрированного бреда от «Вам-то хорошо», «С жиру беситесь», «Подлец и негодяй», «Засунь свои ключи в…». Вторые четверть часа под грохот «Роллинг Стоунз» Андрей прислушивался, стараясь фильтровать почти животный лепет:
«Ты думаешь, что пропадём мы? Щаз-з-з-з! Вот тока Катька оклемается немного. Ну, в смысле – отдохнёт. А то ведь у тебя и пообедать выйти не велено ей было? А в «Мармеладофффе»… А, какие устрицы! С ладонь! А хекен… как их? …чикен… Ну, неважно! Зря Катька не пошла! А ключи… Да запих… да положи ты их в свой… сейф! Она на тебя больше не работает, панятна? А кстати, что за ключ-то?..»
«Да пошёл ты на..!»
Куда ему идти, Зорькин не расслышал. Да и вряд ли смог пойти бы именно сейчас.
А вот Андрей… Сгрёб ключи в пятерню, сунул в карман пальто и выскочил из кабинета. Чертыхнувшись на то, как над его машиной работали губки и щётки, размазывая пену и пузыри, поймал такси.
Он не понимал, зачем он ехал к ней. Он впервые за последние недели не отдавал себе отчёта в том, что делает. И впервые не собирался его себе давать.
У её подъезда расплатился и отпустил такси. Запрокинул голову, выискивая окна. Трепыхнулась занавеска, и за ней показалась она. Жданов не отпрянул, не схоронился и не спрятался. Так и стоял у промокшей берёзы, наблюдая, что делает она.
А она облокотилась на подоконник, в чём-то красном и большом. Таком, что лица не видно. Смотрела вдаль и не замечала его. А потом ушла, одёрнув занавеску.
Он стал звонить, вдавливая кнопки телефона.
Тишина.
Пять минут тишины.
Десять.
Переведя дух, Андрей поднялся по ступенькам. Он собирался молча передать ключи, и ничего больше. А большего и не могло бы быть – всё сказано, всё выслушано, всё сделано - всё кончено. Только отдать и всё. Чтоб никаких следов. И чтобы эта дурочка не моталась по промокшим улицам, не сумев попасть домой.
Но она не открыла дверь. Шуршала, шастала под дверью, но не открыла! Значит, видела его там, у подъезда? Значит, настолько отвратителен он ей, что даже не впустить?
Сначала связка металлических ключей с грохотом полетела вниз, прокатилась по ступенькам лестничных пролётов. Но он продолжал звонить. Потом Андрей спустился и подобрал ключи. И опять звонил. Она была одна, это точно - иначе бы за такие перезвоны её отец давно бы прокатил его по этим же ступенькам, как звенели только что её ключи.
Потом толкнул мыском дверь. Потом подёргал ручку. Ярость, почти на «нет» сошедшая на промозглом мартовском воздухе, возвращалась с новой силой, и так быстро, что не остановить. И тогда он решился на безумство – открыть дверь. А дальше он швырнёт ей эту металлическую связку, под ноги, и навсегда забудет, кто она, как её зовут, да и дорогу к этому проклятому дому забудет окончательно и крепко.
Дверь поддалась не сразу…
-------------------
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
(как евойный адвокат 
)
Все Зималето ждало, что Катька бухнется на колени, с просьбой оставить ее работать по 25 часов в сутки для исправления своих ошибок в управлении компанией? То исть "стрелочник" опознан.
Но слишком всё у них свежо, им выговориться для начала надо, топорами помахать 
Большие мальчики уж. Даже проХфессионалы. Вроде 
ДОЛЖНО быть! 
