-------------------
------------------------------
5.
Он не вошёл, а влетел. Как-то даже сам не ожидал, что дверь, в конце концов, откроется. И почти наткнулся на неё – она стояла тут же, опираясь на косяк кухонной двери. Кажется, он только что собирался бросить ей связку ключей под ноги…
Кажется, собирался развернуться на каблуках и гордо удалиться…
И, кажется, проделать всё это молча, - надменно с вызовом. Но…
Она стояла перед ним такая бледненькая, худая, перепуганная. В пальцах сжала пуговицу от кофты, как будто только в ней и заключалось спасение от внезапного вторжения странного гостя…
- Катя…
Она глубоко вздохнула и помотала головой, как бы стряхивая видение.
- Ты… что тут делаешь?
- Вот… Ключи принёс.
Андрей засуетился, запутался пальцами в связке, уронил ключи на пол, тут же поднял их и протянул Кате. – Вот.
- Спасибо.
Её холодная ладошка коснулась его горячих рук - она всё ещё дрожала. Катя ничего больше не спросила – как будто её вовсе не удивило вот такое вторжение Жданова. Да и его присутствие её как будто не удивило. Ждала?
Они так и стояли в прихожей. Один не решился уйти, а вторая не приглашала войти в квартиру.
«Ну что же, Жданов, выполнил свой гражданский долг, и гуд бай, май беби, гуд бай».
- Можно мне войти? – сам не ожидал, но произнёс это.
- Зачем?
- Я… Кать… Давай поговорим.
- Андрей, я уволилась из Зималетто. Заявление подписал твой отец.
- Я знаю.
- Но всё же…
- Я не хочу.
И всё. В этом «не хочу» - конец Вселенной, мироздания и… его жизни. Да наплевать ему сейчас на все мироздания вместе взятые! Ну не может, не может он уйти. И не может остаться. «Не хочу» - обжигает арктическим льдом. А она – Снежная королева. Бледная такая. Он ещё ни разу не видел её такой. Не выспалась сегодня?
- Я пить хочу. Воды можно?
Она, держась за стенку, двинулась на кухню. Он пошёл за ней. Не снимая ботинок и пальто. И даже тросточка-зонт болтался сиротливо на локте.
Воду пил жадно и залпом. Попросил ещё. А она охотно наливала – как будто это было самым важным и необходимым действием сейчас. От чего-то спасающим обоих.
…Как странно… Ему ещё совсем недавно так много надо было ей сказать. Потом наоборот – он не хотел говорить ни слова. Потом его шкиляло и шкиляло опять – вернуть, уговорить, упросить хотя бы одно: оставить возле себя. А сейчас он допивал этот потерявший счёт стакан и не знал, какие подобрать слова, о чём сказать. И нужно ли.
- Катя. Я не смогу без тебя.
- Сможешь. Все документы я…
Он опять сказал что-то не то и не так. Она опять поняла, что речь идёт всего лишь о её незаменимости в деле. Вот так всегда у него – не научился он облекать в словесную оболочку то, что переполняет и рвётся изнутри. И всё. Очень хрупкое равновесие нарушено. И всё. Она уже не слышит и не услышит больше.
… У неё внезапно прибыло сил – она чётко и пунктуально излагала ему, как передала дела, где находятся важные документы и какие острые углы необходимо обходить с кредиторами. Держалась ровно и спокойно. Держалась так, как оставляют завещание на будущую счастливую жизнь, понимая, что своя уже почти закончена. Ни волнения, ни страха, ни суеты. И этот бледный цвет лица, как мел в руках у школьника… Да он и есть сейчас школьник – перед ней, забывший всё, что хотел и мог бы ей сказать. Андрею стало страшно. Вот сейчас она договорит, и ему придётся попрощаться и уйти. Конечно, он когда-то встретит её проходящей мимо в каком-нибудь сквере, но никогда – прежней, его, любящей Катеньки. Хоть бы ключи не отдавал сейчас – всё же всегда бы оставалась причина – позвонить к ней в дверь и знать, что она его встретит.
Образовалась молчаливая тягостная пауза - Катя всё рассказала про документы и предполагаемые планы ЗЛ, Андрей же не услышал из её рассказа ровно ничего. Да всё равно ему сейчас, что случится с ЗЛ. Ему даже всё равно, что сейчас случится с ним.
Он только чувствовал одно: уйти не может.
И он без спросу снял пальто. Сел на табуретку.
- Мне странным образом не повезло, - начал он внезапно. – Я виноват в дурацком пустяке и не виноват в главном. Но из-за этого пустяка ты мне не веришь.
- В пустяке?
Катерина улыбнулась. Ведь это уже не грустно, не больно - называть пустяком такую мелочь: вновь сломленную жизнь. Её жизнь. Которая, как оказалось, и ценности-то не имеет.
- Ты не поняла, - по инерции он снова пытался оправдаться. – Пустяк - дурацкая выходка Романа. Да, это так, Кать. Он - посторонний. Он так бы написал про любую. Он ничего не знал про нас. Поэтому он говорил на всё том же «птичьем языке», к которому привык. Беда была одна – что это ты прочитала.
- Ты повторяешься, Андрей. А также будто бы не помнишь, что я не собираюсь это слушать.
- Ну, подожди… - Поднялся, взял её за локоть – непроизвольно, машинально. Она дёрнулась, и он отпрянул. Только бы послушала его… – Я испугался. Кать, это правда - я испугался, что вы вдруг с Зорькиным… Я верил, но я вдруг испугался! Я очень виноват! Но это всё минуты, понимаешь? Потом другое!
- Что – другое?
- Мне захотелось самому дарить тебе всё то, что приготовил Малиновский. Ведь нравилось тебе же это! Да? А ничего другого не умел я…
- Скажи… - Она резко повернулась на каблуках домашних тапочек. – А за Кирой ты тоже ухаживал по предписанию Романа? Приволакивал цветы, какой-то там парфюм и вывозил на отдых в курортные страны? А потом, чтоб выгоднее для фирмы, - пожениться. Всё это тоже за тебя Роман писал, а ты был исполнитель?
- Нет, Катя! Я…
-- Нет?.. Понятно. А знаешь почему? Потому что «никогда не дарите дурнушке цветы». Прав твой товарищ. Дурнушкам очень мало нужно, чтобы верить. Они уже служить готовы даже за мечту. Ты это знал. Ты ежедневно видел, как я к тебе приручаюсь. Тебе противно было, но это было же для дела! А ради дела…
- Перестань! Ты главного не понимаешь!
- Ну какого? – устало улыбнулась. – Что в одночасье туфелька из хрусталя напялилась на ногу Золушки, Принц тут же возлюбил её, и стали они жить да поживать? – отошла к окну и тяжело вздохнула. - Я об одном тебя просила – негласно, как само собой: не обманывай меня, пожалуйста. Это больно, когда повторно… так же …
- Да нет, не так! – он поднялся и встал за её спиной. – Обманывал я, может… ну вначале. Когда я не любил тебя, когда я легче жил, когда я… да идиотом был! Но постепенно, день за днём, я врастал в тебя, я … начинал любить всего лишь с разницей с тобой! Всего лишь позже!
- Насколько позже? – не обернулась, но Андрей почувствовал, что она опять смеётся. – На Совете, когда я больше не сумела лгать? Когда уехала в Египет и вы так испугались, что мы с Колькой всё прикарманили себе? Или сейчас, когда я написала заявление об уходе?
- Я не знаю…
И тысячи чертей сейчас в свидетели ему – не знал он, с какой минуты уже не мог существовать без неё! И тысячи святых с кружкАми нимбов тоже не смогли бы этого понять, когда он засыпал и просыпался с мыслями о ней, работал, ел, пил в барах - при этом постоянно думая о ней! И Зималетто было ни при чём. Вернее, оно мешало. Вернее, всё мешало, что возникало на его пути. Он чувствовал, что любит. Но он отказывался верить в это чувство.
- Я знаю. Я. Мы больше всего дорожим ускользающим от нас. Но при этом мы – не любим.
Обернулась. Постояла с несколько секунд возле него и отошла к дверям. Спокойна, холодна, ледовита.
- Я люблю тебя.
…Ну зачем, зачем всё это? Она же не вернётся. Она даже перестала обижаться на него. Она и не сбежала, а закончила в ЗЛ все дела, передав их Павлу. Отдала долги. Отдала себя. Зачем же он опять об этом? Смеётся?
Катя снова обернулась. Перед ней стоял совершенно потерянный человек, но с блеском глаз, застывший будто бы в режиме ожидания. Он не смеялся – поняла она. Он просто не хотел жить дальше не по своему сценарию.
- Иди, Андрей…
- Так не должно быть. Да это чушь какая-то и бред! Я действительно люблю тебя!
…Ах, да, она забыла повиниться. Всё это ей уже не важно, но так бывает, когда вина, хоть и чужая, сковывает «ноги» крепче любых оков. Она даёт надежду. Что вот сейчас покаяться - искренне, от сердца, - и всё вернётся на круги своя. Но не вернётся.
- Андрей… - не подошла ближе ни на шаг. – Ты прости меня, что я вот так, на Совете. Не там бы надо и не так… Но сдали нервы. Устала врать. И… испугалась за тебя.
Он будто зацепился за её последнюю фразу. Не выдержал - подался к ней и обхватил за плечи. Наверно, слишком крепко – не рассчитал: Катя сдвинула брови и попыталась высвободиться. Тут же отпустил и шагнул назад. Смотрел в её глаза, не отрываясь. Весь мир, вся жизнь его сейчас сузилась до этих карих глаз.
- Ты любишь меня, Кать.
…Блефует? Идёт ва-банк? В отчаянье молит?
Вздохнула тяжело.
- Да, я тебя любила. И знаешь как? Когда никто и ничего кроме. Я и сама не знала, что умела так любить.
- ЛюбиЛА?
- Мне жаль, Андрей. Но это всё, что у меня теперь осталось – прошедшее время и память обо всём. Мне жаль.
…За её окном потемнело – набежала сизая туча, грозящая опять раскидывать никак не угомонившийся уже прошлогодний снег…
…Где-то позвонил звоночек – трамвай пошёл на поворот…
…Коричневая крыша какого-то здания напротив вымокла насквозь и трепыхалась оторвавшимися ошмётками под едва заметными порывами весеннего неустойчивого ветра…
…Лаяла собака где-то в её дворе…
А прямо перед глазами на подоконничке цвела и набиралась соку белая герань… Говорят, листки её полезны при простуде…
Жизнь продолжалась. Но только в ней, в этой её жизни, Андрея больше нет.
…Молча взял пальто и вышел.
…Она не остановила и не окликнула его.
…Жизнь продолжалась. Но только в ней, в этой её жизни, его и не было, и нет.
-------------------
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
А у нас снег уже выпал. 
И то, что слышать Андрея не желает, и это "любиЛА" ( врет ведь)! 
То-ли, действительно, все в себе убила, то-ли боится опять поверить! 
