-------------------
------------------------------
8
…Утро снова было солнечным и морозным. Неприятное сочетание такого ослепительного солнца и кусков яркого белого снега, почти зимнего, - холодного и смёрзшегося. Ни зима ни лето… Слепило глаза, Андрей щурился. В машине было проще – тёмное стекло, обычная привычная серая дорога. Включил радио.
«Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит. А ходят в праздной суете разнообразные не те»…
Хотел было выключить – пасмурно как-то, уныло, но оставил.
«И он не с теми ходит где-то, и тоже понимает это. И наш раздор необъясним. Мы оба мучаемся с ним».
Про Малиновского песня, ей-богу. К нему почти не заходит, и даже кажется, что старается не попадаться на глаза. Обиделся. Андрей чувствовал это. И было ведь на что: ну не виноват один, близкий, что у другого, близкого, вдруг резко меняется качество жизни. А раньше жизнь была общей, полна и весела, оформленная качеством лжи…
«Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит. Мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт»…
Андрей вздохнул. Нет, не про Романа песня. Как странно всё. Не нужна ему никакая другая. Да вообще никто не нужен. И это скорее злило, чем радовало. Жить в своём кабинете, как крот, вползая в него во тьме и выползая в сумерках, - это не могло радовать. Не могло заменить чего-то. Не могло сделать его жизнь ни спокойной, ни счастливой. Чего-то не хватало…Чего? Радости. Но эту штуку нельзя насильно где-то взять или скультивировать из ничего. Она или есть, или нет. Её не было.
«А той, скажите, Бога ради, кому на плечи руки класть… Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе. И неосознанно наметит кого-то дальнего себе»…
…Наметила Кира себе. Но ближнего. Никиту, который полжизни добивался её. Сдалась. Как на амбразуру кинулась! Сразу же, как только Андрей поговорил с ней. Назло ему? Вопреки себе? Ведь плохо ей, плохо - чувствует…
Андрей сжал губы. Засаднило где-то под лопаткой. Оно, что-то там, уже который день саднит.
Ну что скрывать от себя самого – тяжело ему и больно, когда прямо на его глазах они дефилируют, пропахшие ароматами цветов и одеколона. Всё понимал – так правильно, так надо. Вряд ли ревновал. Но было больно.
Да и вообще… Кажется, пора завязывать с кофе и виски. Что-то слишком часто стало давить и щемить слева. Не по годам.
«О сколько нервных и недужных связей… Дружб ненужных. Во мне уже осатанённость»… - вырывалось из динамиков.
Он был согласен. Как никогда. Впервые. Вот жил человек, не очень-то довольный своей жизнью. А поменять её - неподъёмное дело. Привычки и инерция – великое дело, позволяющее мириться с недовольством, принимать нежеланное, поступать согласно звучному и правильному слову «надо». И постепенно засасываться в болото собственной жизни. Сначала по щиколотку. Потом по колено. Потом по плечи. И вот уже по самую макушку. Чем дальше, тем невозможнее выбраться из этого болота, даже если не раз протянута кем-то соломина или бревно…
А сейчас…
А сейчас в нём как-то вдруг и само по себе всё перевернулось с ног на голову. Ромка-всё тот же близкий друг - ближе никого нет, но всё то, что предлагает он, претит и даже раздражат. Длинноногие модельки, то и дело хлопающие перед ним ресницами, своей пустотой вызывают тошноту. А люди, ежедневно проходящие возле него, - просто люди.
Он стал отшельником, готовым к постригу в монахи?
Жданов улыбнулся.
Ещё чего! И не собирается даже. Просто как-то раз – и просеялась разом вся недлинная его жизнь, как сквозь сито, разделяя случаи, события и людей на главное и неглавное. На то, где стОит задержаться, а где просто - пробежать и мимо пройти.
Мама говорила вот уже несколько раз, что таким образом он может пробежать мимо важного. И вообще - «аппарат для фильтрации жизни» у него неправильный. От жизни надо брать всё, а вот себя не отдавать кому попало.
Мама никак не могла простить ему расставание с Кирой…
«О, кто-нибудь! Приди, нарушь чужих людей соединённость и разобщённость близких душ!»…
Да не чужая Кира. Он больше хорохорится перед матерью. Куда деть годы, пробытые с ней, в которых были и нежность, и понимание, и терпение, и терпимость, и общие привычки? Куда деть тот комфорт, в котором хорошо было им двоим? Куда деть её любовь к нему? А Жданов чувствовал и сейчас, что Кира всё ещё его любит.
Да, любит. Иначе бы не устраивала театральные представления с новым женихом в главной роли на глазах у всех - смотрите, мол, не многое-то и потеряла, наоборот: приобрела. Иначе не задерживалась бы у дверей Зималетто, нарочито долго что-то разыскивая в сумочке и поправляя кант на сапоге. Иначе всё так же заходила бы в его кабинет, всё больше напоминающий сейчас берлогу, - одна, без провожатых в виде секретарш или курьера. Она словно играла выбранную собой же роль, в которой первой скрипкой была ревность.
Как глупо…
А Катя…
Ну что Катя? Да всё – Катя. Можно сколько угодно раз винить Романа за этот пошлый, идиотский розовый мешок. Можно истязать себя за то, что так необдуманно жил и вёлся за тем, кто впервые учил его ухаживать, а не отбиваться от назойливых женщин. Так странно вышло всё, когда никто не виноват. Да, никто. Значит, и нечего исправить.
Так странно вышло, что Катя была нужна ему чуть ли не с первого дня знакомства. А потом он и вовсе не мог без неё жить. Не работать – ЖИТЬ не мог.
Да, виноват уже потом. И не каждую вину загладить можно. И уж точно не тогда, когда тебя всего лишь жалеют, а не любят. А любят – прошлое, светлое и звонкое своей чистотой, как эта прозрачная капель…
Андрей смахнул капли с пальто, выходя из гаража при Зималетто. Опять прищурился: всё то же ослепительное солнце, мешающее смотреть глазам. За грудиной что-то ныло и саднило. Ну что за ерунда? Метеоусловия, что ли?
Рабочий день как будто и не начинался: коридоры и рецепшен пусты.
- Вот чёрт…
Сколько раз уже он грозился уволить всех с работы! Под порывом чувств и даже как-то раз осознанно. Но поднявшаяся на месте «пыль» ровно так же и оседала, как взмывалась вверх. Куда он без них и без всего этого?
И они никуда без всего.
На рабочем месте Клочковой сидела Кира. Водила тонким карандашом по листу бумаги, вычерчивая замысловатые узоры. Андрей улыбнулся. Обрадовался. Чему – пока не понимал сам.
- Привет.
- Привет.
- Ты ко мне? Одна?
- Да. Я хочу поговорить.
Он пропустил её в двери и не спеша вошёл следом. Пригласил сесть. Она покорно заняла кресло напротив его стола.
- Ты завтракала? Будешь что-нибудь? Заказать?
- Нет. Давай закажем. Кофе. А ты?
- Тоже нет. Но от кофе пытаюсь отказаться, - снова улыбнулся ей.
Вот чёрт! Ну почему же так непривычно ноет за грудиной? Пройдёт. Сейчас пройдёт, как только он отвлечётся.
- Почему?
- Да вычитал в одном журнале - кстати, ты его забыла у меня, - что кофе сильно портит цвет лица. С тех пор я думал, а как именно портит: меняет цвет на чёрный? Не, не хочу.
- Андрюш… - прыснула, не удержалась.
Пауза. Она волнуется, перебирая завязочки на кофте. Эта пауза-заминка как никогда сейчас почему-то тяжела. Ещё минута - если она не заговорит, ему станет совсем невыносимо.
Жданов подошёл к окну. Внизу, на асфальте, возле табачного киоска мартовское солнце совершенно разошлось - просачиваясь сквозь голые ветки раскидистой берёзы, выписывая замысловатые узоры. Вот – ромбы, сложенные в пирамидку… Вот - рваные круги… А вот и ровная сплошная линия, как остро очерченная стрела, тянется куда-то в сторону шоссе, исчезая под колёсами машин…
- Кир, так мы поговорим?
…Утро снова было солнечным, но морозным. «Марток – надевай семь порток» - любила приговаривать Кате мама. Но «портки» на время заменялись зимним пальто - это всё, чему Катя следовала. Она вообще часто мёрзла. А в такую неустойчивую погоду – тем более.
Проснулась рано – захотелось ещё раз посмотреть документы, полученные от Фролова, а времени так мало. Ведь завтра на работу, новую для неё. И как бы она ни хорохорилась, что всё получается, и как бы ни старалась - было немножко страшно. Ресторанный бизнес – совсем новое для неё дело. Но это даже лучше. Посидев до рассвета за документами, вышла одеваться: осталось заскочить в поликлинику и взять последнюю справку.
- Фамилия? – сонным голосом спросила регистраторша.
- Пушкарёва.
Минута, две, десять… Грузная нерасторопная тётка, казалось бы, увязла в медицинских картах, ровно выстроенных на полках в ряд. Через «сто лет» она вернулась.
- Нет такой.
- А мне сказали, что справка будет у вас. Мне для работы, заключение. И… чтоб печать была, - улыбнулась Катя, невольно стараясь как бы оправдаться за доставленные неимоверные и пустые хлопоты регистраторши.
- И справки нет, - ответила тётка через вечность, неспешно перекопав все ящички на своём столе.
- Что же мне делать?
- Идти к врачу. Всё там.
Настроение испортилось при одном воспоминании об очереди вчера перед кабинетом. Взбежала по ступенькам – быстрей занять. Но пустота коридора её приятно удивила. Робко постучалась в дверь. Её пригласили, и она вошла.
За столом восседал не тот молодой мужчина, что был вчера, а миниатюрная ухоженная дамочка с белокурыми кудрями.
- Я к Логинову.
- На больничном, - коротко ответила наманикюренная дама, поправляя в волосах шиньон. – Пройдите.
Как холодно в кабинете! Как будто тут только что ночевала зима. Катя поёжилась, невольно скрестила руки на груди, подошла к столу. Скорее бы на улицу. Там солнце.
- Я Пушкарёва. Мне сказали, что у вас справка.
Женщина закопошилась в карточках и бланках. Потом достала одну из них, открыла. На стол выпал ярко-зелёный лист бумаги с колонками и графами, исписанными цифрами и аббревиатурой. Замерла, изучая. Недовольно вздохнула. Посмотрела поверх едва видимых на лице очков на Катю и пригласила сесть.
- Не-е-ет, спасибо, - улыбнулась Катерина. – Ведь только же взять?
- Вы одна? - вдруг спросила врач.
- В каком смысле?
- Ну пришли сейчас - одна?
- Да, - кивнула Катя. – Но потом за мной заедут, на машине.
Зачем она выдала такую подробность - сама не поняла. Но слишком удивил её вопрос женщины.
- Это хорошо, - кивнула та, уже настойчиво приглашая к стулу. – Вернее, плохо всё, конечно… - на минуту смутилась она. – Но не так страшно.
…Какой-то механизм, всё это время раскручивающий её, генерирующий желание быстрее закончить со всеми формальностями и тяготами остатков вынужденного зависания в прошлой жизни - как она сама говорила себе, - сейчас остановился. Так внезапно останавливают дитя, поднимая на руки, пока он в воздухе ещё семенит ножками, спеша к вожделенной конфете или игрушке. Так перед носом падает кирпич, не задевая, - и человек стоит, рассматривает его, не понимая ни случившегося, ни очертания самого предмета.
Мгновение, заставляющее остановиться…
- Что… плохо? Что… страшно?
- Ох… - опять вздохнула дама. - Ну почему всё это мне? – вполголоса, бубня себе под нос, ткнула в красную надпись на обложке медицинской карты. - Вот тут у вас… - она медлила, внимательно всматриваясь в Катю. – Вам же говорили?.. Подтвердилось.
- Господи, да говорите.
Сердце сжалось и затрепетало. Дыхание невольно перехватило горло. Но улыбка всё ещё не сползала с губ - она как будто приклеилась, припечаталась, как бы заставляя организм жить по инерции - в ожидании нового и только хорошего.
- Ну вот…- женщина помедляла, как будто собираясь с мыслями и духом. Перевернула перед Катей зелёный лист и тыкнула ногтём в одну из строк.
- T4N1Mх… - прочитала Катерина. - Что это?
- Я объясню сейчас…- врач поднялась со стула и зачем-то налила воды и достала какие-то пузырёчки. – Но то, что всё не так страшно, вы запомнили?
- Да, - послушно кивнула Катя, не сводя глаз с кроваво-красного лака на ногте женщины, которым она опять тыкнула в строку.
- «Мх» - к сожалению, мы не проводим таких обследований, и метастазы кольпоскопией не выявляются. «N1» - это…
…Сердце вырвалось из груди и запрыгало возле горла. Но ничего сейчас не важно. Ничего не видно сейчас – ни стола, заваленного бумагами, ни окна, в которое бьёт лучами теплеющее солнце, ни стопки белых простыней, ни шашечек на куске коричневого пола. Только губы этой женщины, только на них и внимание всё, чтобы не пропустить самого главного - ни единого звука, как капель, слетающего с них. Но всё же что-то она прослушала, пропустила, не поняла в её спокойной речи-объяснении. Не до букв сейчас, не до букв.
- Что со мной? – голос металлический, стальной.
- Девочка, держаться, да? – врач зачем-то взяла её за руку. Нет, не взяла - коснулась. Зачем-то пододвинула стакан с водой. Зачем-то так внимательно на неё смотрела.
Улыбка с Катиного лица медленно сползла, превращаясь в странную гримасу. Но всё равно ещё напоминала прежнюю улыбку.
- Да, - опять кивнула Катя.
- Саркома матки. Подтвердилось, к сожалению, - выдохнула женщина. Как с парашюта прыгнула. И сделала из стакана три больших глотка. – Нечастый случай, - отдышалась она, - но встречается. Стадия большая… Вот тут вам направления…
Она засуетилась в бумагах, избегая смотреть в глаза. Но потом всё же прервалась:
- Держаться, да? Вы… как?
- Я… в порядке, – ответили ей Катины губы. - А какая стадия?
- Четвёртая. Поэтому вот вам…
- Я… пойду. Спасибо.
- Стоп! – женщина резко потянулась к ней, растопырив пальцы. Пытаясь задержать. – Я вам не всё договорила. Сядьте! И направления! Чёрт… - она уже давно переволновалась. Ей было тяжело, но она обязана отдавать свои долги, раз уж замещает заболевшего коллегу.
- Я потом… - Катя попятилась к двери. – Потом - за направлением.
- Вы как? – выдохнула женщина.
- Я – в порядке. Правда. Не волнуйтесь.
Закрылась дверь за Катиной спиной. В коридоре по-прежнему никого. И только луч солнца - пронзительный, слепящий, яркий - прилип к коричневому полу остро очерченной большой стрелой.
- Как у тёти Зины…- шепнула. Или ей показалось, что она шептала что-то.
-------------------
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Катюха, ты чё? 
У меня только просьба - пусть Катька переоденется. 
