|
- После Совета, как Вы сказали, Екатерина Валерьевна, «Никамода» - моя, - весело подмигнул и вышел, оставив дверь открытой.
Уже из приёмной до Пушкарёвой донеслось его как ни в чём не бывалое: - Здравствуй, Роман Дмитрич! Не стой, не стой столбом. Ты к Екатерине Валерьевне? Иди, мы уже закончили.
Малиновский появился в кабинете и встал напротив Кати. Конечно, вице-президент не приведение и появиться не мог – он вошёл, но Пушкарёвой показалось, что он именно появился, потому что она не слышала его шагов и даже, кажется, сейчас его плохо видела.
- Пять минут, - сказал он. Туман спал, и Катя наконец смогла разглядеть Романа. На его лице не дрогнул ни один мускул. Даже выражение этого самого лица не изменилось. Единственное, что изменилось – это взгляд. От постоянно ироничного, немного насмехающегося и такого… взгляда «своего парня» - не осталось и следа. Зрачки превратились в две маленькие точки. Где-то Катя читала, что когда зрачки человека превращаются в две маленькие точки, значит человек зол. Пушкарёва не знала, зол Малиновский сейчас или нет. Но от его взгляда холод пробежал по всему телу – от пальцев ног до макушки, добрался до рук, и они моментально замёрзли.
- У Вас есть пять минут, - повторил Роман, - на то, чтобы собраться. Я жду Вас в машине.
Развернулся и, больше ни слова не говоря, покинул кабинет.
Ну вот и всё, - подумала Катя и только сейчас поняла, что дрожит. Не просто дрожит, трясётся вся.
Они приехали в ресторан, сели за столик, и не успел официант подойти, Малиновский выдавил из себя: «Два кофе» («сквозь зубы», - подумала про себя Пушкарёва) и нетерпеливо мотнул головой, мол, «убирайся!». Как только официант «убрался», Роман выудил из кармана брюк зажигалку и пачку сигарет. Закурил и выдохнул дым прямо Кате в лицо.
- Откуда в тебе столько скотства? – спросил он, делая ещё одну затяжку.
Пушкарёва опустила голову, но не потому что обвинения Малиновского были обидными, а потому, что это конец. Конец всему. Скажи мне кто твой друг, и я скажу, кто ты, - изрёк кто-то умный, а Малиновский и Жданов – друзья. Поэтому если Роман, не попытавшись ещё даже вникнуть в то, что произошло, обвиняет её в скотстве, что уж тогда говорить об Андрее – он не простит.
- Только попробуй разреветься, - предупредительно «плюнул» ей в лицо Малиновский, видимо, поняв её жест по-своему. Катя подняла глаза.
- Я не собираюсь реветь, Роман Дмитрич.
- Какая же ты мразь, Пушкарёва! Лучше бы себе фирму присвоила, честное слово! – он усмехнулся, глядя куда-то в сторону, и тихо добавил: - Не так паршиво бы сейчас было!
Её никогда не называли мразью. Страшилой, дурой, Бабой-Ягой, чучелом, посмешищем, уродиной, но мразью – никогда! Но её это почти не задело. Может быть, потому что знала – со стороны в этой ситуации она выглядит именно так.
- И что ты со всего этого имеешь? – снова подал голос Роман. – Воропаев отстёгивает каждый месяц несколько тысяч баксов или… баксы сейчас не в моде, евро?
Каждое его слово словно придавливало к полу всё сильнее и сильнее. Пушкарёва даже плечами передёрнула – тяжело было держать на себе весь этот груз.
- И как давно ты водишь нас за нос, прикидываясь самоотверженной идиоткой?
- Я не продаюсь, - запоздало ответила Катя.
Малиновский захохотал. Зло и презрительно.
Официант принёс кофе, расставил кружки и хотел что-то спросить, но Роман резко оборвал его:
- Всё!
Парень захлопнул рот, не издав ни звука, и, мельком взглянув на Катю, ретировался.
- Не продаёшься, - повторил Малиновский и прикурил ещё одну сигарету. – А как всё это понимать? От любви, что ли? К Сашеньке?
И Катя вдруг подумала, насколько было бы сейчас проще, если бы она действительно была влюблена в Воропаева. Как бы она тогда усмехнулась Малиновскому в лицо и припечатала бы его к стенке одним только: «Да, от любви, к Сашеньке!». И Роман бы, наверное, сначала удивился или даже бы впал в ступор, ведь его вопрос был просто издёвкой, вряд ли он ждал положительного ответа, но… Но она не влюблена в Воропаева.
- Твою мать! – вдруг воскликнул Малиновский и бабахнул кулаком по столу. Чашки и пепельница дружно звякнули, подпрыгнув на столе. Роман нервно затушил сигарету и с остервенением бросил окурок. – Вы хоть отдаёте себе отчёт в том, что наделали? Да как Вы Жданову в глаза всё это время смотрели?
А она и не смотрела. Она смотрела «внутрь» него. Туда, в самую душу, только и делала, что вглядывалась и ловила каждую её вибрацию, чтобы в случае чего броситься к нему, не дать опустить руки или… просто побыть рядом.
А потом он сказал ей: «Я устал без тебя» и «Ты нужна мне вся», а ещё «Я тебя люблю».
- Роман Дмитрич, - Катя повесила сумку, которую до этого крепко сжимала в руках, на спинку стула, и смело посмотрела Малиновскому в глаза. – Выслушайте меня, пожалуйста…
… - Ну и что, выслушал? – настороженно спросила Маша.
Катя неопределённо пожала плечами.
- Не поверил?
- Ни единому слову.
- И что же ты?
- Попросила, чтобы он дал мне возможность самой всё объяснить Андрею.
- А он?
- Сказал, что у меня есть время до показа. За это время он переговорит с адвокатами, и если я перепишу «Никамоду» на Воропаева, то они заведут на меня уголовное дело, и Малиновский сделает всё возможное, чтобы они это дело выиграли, а меня посадили за мошенничество.
Отзвуки… Кира…
Я не понимаю… Я не понимаю, что с ним такое. Я всё сделала, чтобы мы поехали только вдвоём. Даже Малиновского долго уговаривать не пришлось – он сразу понял, что я от него хочу. А Андрей…
- Поговори со мной, - тянусь через стол и легко касаюсь его руки.
Вот, опять этот удивлённый взгляд. И опять эта улыбка. Извиняющаяся.
- О чём, Кирюш?
- Да что, в конце концов, происходит, Андрей? Я тебя не узнаю! Неужели тебе не о чем со мной даже поговорить?
Да, я срываюсь и почти кричу, не обращая внимания на удивлённые взгляды посетителей ресторана за соседними столиками. Да, я давала себе зарок не закатывать истерик, но так больше не может продолжаться. Я думала, что наша поездка в Прагу что-то изменит. Эта авария… Господи, я была уверена, что отныне всё будет по-другому. Он стал ко мне относиться… теплее, нежнее. Как будто-то осознал, понял, что именно я ему нужна. Но когда Андрей вышел на работу, снова стал нервным и злым. Я понимала: ему тяжело – столько всего упущено и осталось без контроля. Работал как проклятый. Сначала я очень переживала из-за Пушкарёвой. Но потом, услышав, как он с ней разговаривает – резко, раздражённо - поняла, что переживать не о чем. Её внешний вид не произвёл на Андрея никакого впечатления. И моделей тоже никаких у него в кабинете ни разу не появлялось. Я успокоилась, перестала злиться. Он не всегда приезжал ко мне вечером, но я звонила ему на домашний телефон, и Андрей всегда брал трубку. Он перестал мне изменять. Я это чувствовала. У него никого не было, а значит, я действительно добилась того, что хотела. Нельзя так, конечно, говорить, но эта авария помогла мне. Андрей Жданов стал принадлежать только мне. И я надеялась, что поездка в Прагу станет ещё одной ступенькой к нашему сближению. А получилось…
Я не знаю, может быть, он действительно устал от сумасшедшего рабочего графика, а сейчас, когда появилось свободное время, позволил себе расслабиться. Но с того самого дня, как мы приехали, он почти всё время спит. С утра мы едем на переговоры, потом обед, а потом Андрей вот так же как сейчас виновато улыбается и говорит, что его невыносимо клонит в сон. И так каждый день, и каждую ночь.
- Кирюш, я не понимаю, отчего ты так нервничаешь? Давай поговорим. Что ты хочешь мне рассказать?
- А ты мне ничего не хочешь рассказать?
- Что?
Спрашивает, а сам как будто думает о чём-то другом. Или… может, мне кажется? Может, он правда устал?
- Скажи хотя бы, что любишь меня, - прошу я.
Он смотрит мне в глаза. Вернее пытается. Его взгляд словно всё время соскальзывает.
- Да.
- Что «да»?
Вот опять я выпытываю. Заставляю его признаться в любви. И мне становится неловко, стыдно перед самой собой. А ещё обидно. В конце концов, сколько можно играть со мной!
- Ничего не «да», Жданов! – отвечаю я за него, встаю и, не оборачиваясь, ухожу. Иду, высоко подняв голову и гордо расправив плечи. Без скандалов, без упрёков! Я обиделась, и пусть теперь Андрей чувствует свою вину. Знаю, что он долго не выдержит, сейчас побежит за мной и будет уговаривать, извиняться.
Я уже забрала своё пальто из гардероба, оделась, а его всё нет. Задерживаюсь у зеркала, поправляя причёску, а его всё нет.
Где он? Он что, ничего не понял и позволит мне уйти?
Не может быть.
Я делаю вид, что усиленно ищу что-то в сумке, даже чертыхаюсь негромко.
А его всё нет!
Ах нет? Ну и пожалуйста! Тогда я сейчас действительно уеду, и пусть Андрюша попереживает!
И я уезжаю. До самого вечера гуляю по магазинам, хотя мне не доставляет это никакого удовольствия. Назло Андрею даже ужинаю без него в ресторане напротив нашего отеля. Специально сажусь у окна. Ем очень медленно – тяну время, чтобы Жданов поволновался, пока меня нет.
Но он даже не позвонил мне: не спросил где я и всё ли со мной в порядке.
Обида ещё больше усиливается. Да как он может? Я – его невеста, да я женщина в конце концов, мало ли что со мной может случиться в чужом городе?
Поднимаюсь в номер, проговаривая про себя ответы на его вопрос: «Где ты была?». Нужно сказать что-нибудь такое, чтобы он почувствовал себя виноватым. Ведь он виноват! Во всём виноват! Как он себя ведёт?
Я захожу в номер. Темно, но из спальни виден приглушённый свет. Прохожу в гостиную, скидываю с себя одежду и направляюсь в ванную. Пусть видит, что я возмущенна его поведением и не собираюсь с ним разговаривать.
После душа я заворачиваюсь в полотенце. Никакого халата до пят. Пусть Андрей понимает, чего лишается. Захожу в спальню, якобы переодеться. Вхожу и замираю на пороге. Жданов спит, раскинувшись на кровати. Одной рукой обнимает подушку, а во второй – сжимает свой мобильный.
_________________
Жизнь — это то, что с вами случается как раз тогда, когда у вас совсем другие планы. /Джон Леннон/
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
projecter, спасибо за своевременную помощь Мотыльку! 
Спасибо, будем дожидаться дальше! 
Катюня,держись! Все шишки на неё посыпятся...а они все белые и пушистые. 
Нет, чтобы сама под СашЕньку рыть начала, глядишь, и прижала его к стенке. А теперь не оправдается, Нет, все-таки жалко ее.
С Андреем же еще может хуже быть
