|
→30←
- Ты поплачь, поплачь…
Маша потянула подругу за руку к себе. Катя не сопротивлялась, послушно уткнулась Тропинкиной в плечо.
- Всё пройдёт, Катька, всё успокоится. Время лечит раны…
Слова… И одна, и вторая понимали, что это были просто слова. Они ничего не изменят, не повернут время вспять.
За окном взвыла автомобильная сигнализация, громкая переливчатая сирена разорвала утреннюю тишину. Залаяли дворовые собаки. Вой длился недолго, и скоро всё смолкло.
Из форточки веяло рассветной свежестью и ароматом нового дня.
Катя как будто сломалась сейчас, как тонкий прутик, как перегоревшая спичка. Не выдержала.
Несдерживаемые рыдания, частые всхлипы, сопровождающиеся похожим на утробное подвыванием.
Очень долго – целую вечность! – она держала боль в себе. Ни с кем нельзя было поделиться своим счастьем, потому счастье было запретным, и горе нельзя было ни с кем поделить – горе тоже запретно. Её горе противозаконно, осуждаемо. Ни на счастье, ни на горе Катя Пушкарева не имела и не имеет права...
…После его ухода она упала в обморок. Не красиво, как пишут в романах, не устало осела по стене, прикрыв глаза, - она рухнула на пол. Как пристреленная лошадь, вперёд, лицом, и только руки, которыми закрывала глаза, не позволили расшибиться.
В себя пришла от резкого нашатырного запаха, ударившего в нос. Лежала здесь же, в приёмной, на белом диване. Гул в ушах стоял такой сильный, что болела голова, и Катя, пошевелившись, осторожно потёрла виски.
- Сейчас приедет «скорая», - сказал кто-то.
Кто-то. Не он. Его не было, и вспомнилось, что её тоже нет. К чему тогда «скорая»? Кого спасать?
Она открыла глаза и посмотрела вокруг. Вокруг были люди – серая масса, в которой даже лиц не разобрать. Рядом на диване, почти в ногах, сидел Павел Олегович и внимательно смотрел на неё.
Наверное, он, как и все присутствующие, чего-то ждал от неё, каких-то объяснений, может быть, действий. К сожалению, она ничем помочь им не сможет, не оправдает ожидания, ей сейчас немножечко плохо – так плохо, что внутри пустота и никаких мыслей. Ни одной. Только кое-где ещё виднеется пепел выгоревшей дотла души.
- Отпустите меня домой, - попросила Катя и стала подниматься. Рука соскочила с кожаной обивки, но Жданов-старший вовремя поддержал, и Пушкарёва, инстинктивно ухватившись за его ладонь, всё же села на диване. Спустила на пол ноги. – Пожалуйста, отпустите.
- Ну просто актриса немого кино! - раздался голос Киры, и она сама возникла перед глазами, резко выделившись из серой массы. – Ах, посмотрите, какая я слабая барышня, в обморок упала, силы потеряла, сейчас домой поеду, а завтра вместе с вашей компанией на курорты укачу. Долго продумывали сценарий, Екатерина Валерьевна?
Воропаеву никто не осадил, не шикнул, чтобы она замолчала, никто даже головы в её сторону не повернул, как будто все молча соглашались с её словами.
Бейте, - подумала Катя. – Бейте, мне уже не больно.
- Павел Олегович, - взмолилась она. Побитая, подстреленная, практически неживая. – Пожалуйста, поверьте, я не собираюсь присваивать себе вашу компанию. Мне просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Совсем чуть-чуть. Завтра… завтра в одиннадцать я приду и подпишу всё, что Вы скажете.
Он молчал.
- Я прошу Вас… Поверьте.
Кто-то сверху сжалился над ней, а, может быть, и сам Жданов-старший её пожалел. Он поверил и отпустил домой, не потребовав от неё ни одного объяснения или оправдания.
Как это ни странно, домой отвезти её вызвался Малиновский – она не возражала, ей было всё равно. Он уверенно поддерживал её под локоть, пока шли до машины. Нет, не поддерживал, держал – крепко, сильно, больно, как будто заявлял, что никуда её не отпустит, если она соберётся сбежать.
Сбежать… Какая глупость… Подстреленные и почти неживые не сбегают – не могут, они ползут. Она тоже ползёт.
Всю дорогу ни один из них не проронил ни звука. И только притормозив у подъезда, Малиновский вдруг резко схватил её за руку:
- Если ты сбежишь, я тебя из-под земли достану.
Она никак не среагировала на его выпад, лишь прерывисто вздохнула и выдохнула.
Я под землей, Роман Дмитриевич, и знаете, может быть, Вы сильно удивитесь, но для этого не надо было никуда сбегать. Достаточно было увидеть его глаза и услышать: ты меня растоптала.
- Не марайте руки, Роман Дмитрич, - отцепила его пальцы и посмотрела ему в глаза. – Я, конечно, мразь, как Вы тогда сказали, и заслуживаю Вашего презрения, гнева и ненависти, только я никуда не денусь. Не переживайте.
Что-то происходило с ним. Глаза Малиновского очень странно смотрели на неё, как будто пытались проникнуть в душу, рыскали там, бередили.
- Ты его любишь? – вдруг спросил он.
Её затошнило. От одной фразы стало дурно и бесконечно больно.
…Я его люблю… Но разве это что-то меняет?
…Я его люблю… Но моя любовь ничего хорошего не принесла…
…Я его люблю… Но смеяться надо мной я Вам не позволю…
Крепко стиснув зубы, она сглотнула, но взгляд не отвела.
- Я мало чем отличаюсь от всех правильных секретарш, Роман Дмитрич, по уши влюблённых в своих шефов.
- А Воропаев?
Она усмехнулась.
- Про Александра Юрьевича я Вам уже давно всё рассказала.
Наконец, его глаза отпустили её. Он отвернулся, распахнул дверь и, не позволив ей закрыться, придержал ногой. Свежий воздух бесцеремонно ворвался в ставший слишком душный салон автомобиля, и Катя глубоко вздохнула. Как будто глоток свежего воздуха мог что-то изменить.
- Ты помнишь наш разговор после аварии? – спросил Малиновский. - Про то, что раз начинали со Ждановым вместе, то будем с ним до завершения всей этой затеи?
Она кивнула.
- Ничего не изменилось, - заявил Роман и замолчал.
Молчала и она.
- Мы с тобой прекрасно знаем, что как только компания попадёт в руки к Воропаеву, ей конец. В полном смысле этого слова. Сашка пустит «Зималетто» на торги и никого слушать не станет. Ему надо унизить Жданова окончательно, и он этого добьётся. Пока фактически власть в твоих руках, ты одна можешь ему помешать.
Сейчас она меньше всего задумывалась над тем, чего хочет Воропаев. И о том, что теперь она фактически имеет полную власть над «Зималетто» и нужно решать этот вопрос, думалось как-то тяжело, вяло и воспринималось почти нереальным. Слова Малиновского, как слабый ветерок, расшевелили пепел в её опустевшей душе и всколыхнули замеревшую боль.
Но как же так? Как ты мог уехать и оставить всё на меня, одну? Разве ты не знаешь, что я не могу одна, я могу быть только с тобой, за тобой, рядом…
- Доверенность на Жданова без его подписи будет не действительна, - между тем продолжал Роман, глядя куда-то вдаль за окно.
- Я знаю, - кивнула Катя. - Я могу переписать «Никамоду» на Павла Олеговича.
- Не смеши меня. Павел Олегыч уже не в том возрасте, чтобы стоять у руля, и он прекрасно это понимает. Кроме Сашки у него сейчас ни на кого надежды нет.
- И что Вы мне тогда предлагаете?
- Я предлагаю тебе отозвать доверенность на Воропаева и самой управлять «Зималетто».
Он даже не повернулся к ней, когда она рассмеялась. А она рассмеялась так, что смех оглушал её саму, как набатом колокола стуча по расклеенным нервам. Вот уж чего не ожидала, так это того, что теперь вообще сможет смеяться, а тут вот – нате Вам! – Малиновскому и в такой ситуации удалось вызвать у неё приступ истерического хохота. С ней случилась истерика. Катя. Пушкарёва. Президент «Зималетто».
Она смеялась и рыдала одновременно. Слёзы катились самопроизвольно, словно плотина, которую прорвало, и вот-вот затопит всё, что попадается на пути. Только её саму не затопит - она ведь под землей, подстреленная, ползёт куда-то. Хотя нет, сейчас, она, кажется, никуда не ползёт. Тупик.
Он ждал. Ни слова не сказал, пока она смеялась. Достал из кармана сигареты и закурил.
- Вы в… своём уме, Роман Дмитрич? – спросила Катя, когда сил смеяться не осталось. Осталась усталость… Безнадёжная, бесконечная, абсолютная усталость и ещё - боль. – Вы же сами говорили, что подадите на меня в суд, если я присвою себе компанию, Вы помните? Теперь это сделают все члены Совета Директоров.
- Не сделают, - спокойно ответил Малиновский, словно разговор не прерывался и не было этой отвратительной истерики. - Я буду держать руку на пульсе.
- Так держите! – закричала Катя, как будто она действительно под землёй, а Малиновский там, на земле, и не слышит её. – Давайте я перепишу «Никамоду» на Вас, и держите, ради Бога, вашу руку. Делайте, что хотите! Я-то Вам зачем, Роман Дмитрич? Я же очень нехороший человек, я бессовестная злодейка, которая подставила и Вас, и Вашего друга, и вообще всю компанию. Вы же меня ненавидите, Роман Дмитрич, зачем я Вам?
- Не имеет значения, как я к Вам отношусь, - отрезал Малиновский, и только его холодный, но прозвучавший совсем рядом голос дал ей понять, что она не в аду, она всё ещё на земле, сидит в тупике, подстреленная и почти неживая. – Имеет значение то, что закрывать глаза на правду в нашем случае не лучший вариант. У меня одного ничего не получится, да и если Сашка придёт к власти, так сказать, вряд ли я вообще останусь работать в компании. А вот Вы… Вы… были инициатором многих идей, которые впоследствии привели к тому, что «Зималетто» постепенно выходит из кризиса, Вы… умеете правильно и грамотно делать свою работу. Вы… профессионал своего дела. И Вы… Екатерина Валерьевна, виноваты в том, что сегодня произошло. И Вам придётся платить за Ваши ошибки.
- А если я откажусь? – спросила она.
- Не откажетесь. У Вас нет выбора.
Малиновский был прав. Во всём прав. И в том, что Воропаев распродаст «Зималетто», как только компания попадёт в его руки, и в том, что она, Катя, не откажется - у неё нет выбора, потому что никто кроме неё и Андрея не знает, КАК нужно действовать, чтобы компания снова встала на ноги. А ещё… может быть, это последний шанс, чтобы оправдаться перед ним…
- Роман Дмитрич, - осторожно спросила Катя. – Раз уж мы говорим начистоту, а зачем Вам это? Даже в случае продажи «Зималетто» Вы всё равно получите свою долю в денежном эквиваленте.
- Н-да… - он усмехнулся и, наконец, посмотрел на неё. – Вы обо мне не лучшего мнения, чем я о Вас. Ну что ж, извольте! Во-первых, Жданов мне друг, и я не позволю Воропаеву втоптать его в грязь окончательно. А, во-вторых, в той аварии, из-за которой и началась вся эта канитель, я виноват. Не только потому, что уехал тогда, оставив его пьяного вместе с Вами, есть ещё причина, но… уж простите, называть Вам я её не буду. Поэтому у меня перед Андреем тоже есть должок, как и у Вас. И расплатиться, Катерина Валерьевна, с нашими долгами, мы можем только одним способом – до приезда Жданова не дать «Зималетто» развалиться...
…Она ушла от Тропинкиной ранним утром, когда рассвет вступил в свои права. Испытав и пережив всё заново, многое теперь виделось совсем в другом свете.
…Она любила… Любил и он…
…Она хотела… И он хотел…
…Она защищала… Он доверял…
…Она солгала… Он не простил…
А она бы простила? Конечно! Конечно, простила бы, потому что любила и поняла бы, обязательно поняла, если бы он объяснил. Если бы объяснил… А слушать? Слушать бы она стала его объяснения?
Не стала бы.
И он не стал.
Логично…
А любовь? Большая, сильная, светлая, которая случается только один раз и… на всю жизнь. Как быть с ней, любовью?
Любовь… Она когда-то думала, что у неё тоже была любовь. К человеку, который как, оказалось, просто-напросто использовал, топтал, а она верила, хотела и… доверяла. А потом пшик… И не осталось любви. От её любви ничего не осталось. Только обида, непонимание…и ещё злость и нежелание видеть, знать…
Логично…
Всё повторилось. С точностью до наоборот. И она… она очень хорошо понимает, что чувствовал он. Обида, непонимание… и ещё злость и нежелание видеть, знать… И от любви его остался тоже… пшик.
Тогда зачем было надеяться, думать, верить? Ты ведь всё знала. С самого начала знала, что так и будет. Чего же ждала всё это время?
Два месяца – слишком большой срок, чтобы осталась надежда. Два месяца… ТЫ ему не нужна.
→31←
Так её не трясло даже в тот проклятый день Совета Директоров.
Когда он вошёл в конференц-зал, словно гром разразился в небольшом закрытом помещении. Он сказал: «Здравствуйте», а ей показалось, что кипятком облили сразу всё тело, и теперь везде жгло, щипало и болело.
А потом вошла она. Красивая, элегантная, открытая и безумно женственная. Даже Кира как-то сникла, увидев её. А он, выдав сдержанную улыбку, представил нового партнёра «Зималетто» - Надежду Ткачук. Он усадил её за стол, бережно взяв за плечи, и, устроившись рядом, положил руку на спинку её стула.
От него того не осталось ничего. Это был новый мужчина, которого Катя видела в первый раз. Это был чужой мужчина. Он не прятал глаз, не ёрзал на стуле, не злился, не нервничал. Он был как скала. Твёрд, спокоен и непрошибаем. Он стал чужим.
Оказывается, они приехали вчера и видели показ, и были потрясены новшествами, и впечатлены коллекцией. Надежда устала, поэтому ждать окончания мероприятия они не стали и уехали пораньше.
Они… уехали пораньше.
А Катя ждала его до последнего момента, пока была в отеле.
Он… поехал её провожать, потому что Надежда – всего лишь партнёр! - устала.
А Катя хотела вернуть то, что было у них.
Пшик… И любви больше нет.
И ей больше нечего здесь делать. Она сделала всё, что могла. Она отработала свой долг. Пришло время сказать: Прощайте.
Кира ушла к себе в кабинет, как только обсудили показ. Фыркнула, взвилась, обдала злым взглядом и Андрея, и Надежду и удалилась. Малиновский следом увёл Ткачук на экскурсию по «Зималетто» – знал, что сейчас должен состояться серьёзный разговор.
И они остались втроём. Он, она и Павел Олегович.
Серьёзный разговор не был долгим. Она сказала, что сделала всё, что могла – месяц-полтора и «Зималетто» окончательно расплатится с долгами, и положила на стол два документа. Один – доверенность на «Никамоду» на А.П. Жданова, второй – своё заявление об уходе.
Никто возражать не стал. Андрей молча поставил подпись на доверенности. Павел Олегович поблагодарил за хорошую работу. Но… не простили: ни тот, ни другой.
Всё правильно. Она никому не нужна. Сделала то, что от неё требовалось, теперь может уходить.
Он почти следом вошёл за ней в президентский кабинет.
Они были сейчас так далеко друг от друга, как не были даже в тот день, когда она в первый раз пришла на собеседование.
Где-то внутри трепыхнулось сердце, которое всё ещё надеялось, что другое, его, до сих пор бьётся в унисон, и сейчас прижмётся близко-близко, и заставит биться чаще и даст силы, и вдохнёт в её сердце новую жизнь…
- Вы сделали огромную работу за это время. Я хотел поблагодарить Вас лично, так сказать.
…но его сердце было уже чужым. И её сердце его не слышало.
- Спасибо.
- Вам спасибо, что не оставили компанию на произвол судьбы, пока я занимался франшизами. Вы – молодец, и это дорогого стОит.
Господи, ну ещё одна… последняя попытка. Последняя возможность увидеть, что он понял и… простил.
- Всё, что я делала, я делала исключительно ради «Зималетто» и… тех, для кого компания… очень важна.
Ну же? Я же говорю о тебе, неужели ты не понимаешь? Пожалуйста, услышь меня!
- Спасибо Вам ещё раз.
Он не услышал. Кивнул, улыбнулся и стал уходить.
- Андрей Павлович, - окликнула она, когда он был уже у дверей. - Вы… займёте пост президента?
- Ну, - пожал он плечами, – во-первых, это будет решать Совет Директоров, а, во-вторых…
Внезапно распахнулась дверь, и на пороге появился Малиновский.
- Не помешал? – спросил он и посмотрел сначала на Катю, потом на Андрея.
- Нет, - ответил Жданов. – Мы уже закончили. Где Надежда?
- У Милко. Маэстро хвастается перед ней своими талантами.
- Это чревато, - усмехнулся Андрей. – Пойду её спасать. До свидания, Екатерина Валерьевна, и ещё раз спасибо за всё.
Он вышел и не обернулся. Он не увидел, что позади него осталось скрюченное, иссохшее, потресканое сердце, которому окончательно перекрыли доступ питательных и жизненно важных элементов.
- Ты всё-таки решила уйти? – осторожно спросил Малиновский, приблизившись к Кате.
Она помолчала, глядя в окно, а потом кивнула.
- Давай я отвезу тебя домой?
Она отрицательно помотала головой.
- Нет, Ром, спасибо, но не надо.
Ей повезло: на ресепшн не было никого кроме Маши.
- Кать? – Тропинкина вскочила с места выбежала к подруге. – Ты… что, уходишь?
- Ухожу. - Катя прошла к лифту и нажала кнопку. Повернулась к Маше, и…
Из мастерской Милко вышли Андрей и Надежда. Она держала его под руку, а он ласково похлопывал её по ладони, лежащей на его локте.
- Катя? – искренне удивилась Ткачук и повела – именно так! - повела Андрея к лифтам, в сторону Пушкарёвой. – Вы ..
- До свидания, Надежда! – улыбнулась Пушкарёва, чувствуя, как только что её обезвожённое сердце больно пнули жёстким ботинком. Сердце покатилось, покатилось и ударилось об угол.
- До свидания! – ещё более удивлённо попрощалась Ткачук и посмотрела на Андрея - как будто поинтересовалась, почему он молчит. И словно только и ожидая её команды, Андрей тоже попрощался.
- До свидания, Екатерина Валерьевна!
Лифт привычно звякнул, распахнув свои дверцы. Катя так и не смогла ничего сказать, развернулась и пошла к лифту. Надежда с Андреем всё так же под ручку направились в президентский кабинет.
Маша, не проронившая до этого ни звука, вдруг громко крикнула:
- Андрей Павлович! Катя!
- Пока, Маш! – махнула ей Катя, нажав кнопку первого этажа. И отрицательно покачала головой – не смей!
Он обернулся, когда двери уже плавно закрывались. В оставшуюся маленькую щелку Катя едва успела поймать его странный взгляд, как будто встревоженный. Должно быть, удивился Машиному крику.
А что теперь уже? Кричи – не кричи… Вот оно сердце… Осталось сохнуть в пыльном углу компании «Зималетто».
Finita la parte uno...
_________________
Жизнь — это то, что с вами случается как раз тогда, когда у вас совсем другие планы. /Джон Леннон/
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Всё ещё никак? 
Может всё же удастся как-то? 
