Иду-у-у!
И очень надеюсь, что и платки и валерьянка закончены. Ну... почти.
-------------------
------------------------------
12.
…Всё болит. Который день болит всё, как будто на теле нет живого места.
«Ну раз есть боль, живая, значит?»
Катя утешала саму себя. Не утешалась. Живот скручивало судорогой, тошнило. Отвратительная тошнота, не прекращающаяся ни днём ни ночью. Который день. Кажется, пятый?
Всё открывала и открывала страницы Интернета, превозмогая немощь. Всё сходится. Только ей ещё пока везёт – не все мучения пришли разом и они не так сильны. Но это же начало.
Всё время вспоминалась родственница. Сейчас, как никогда, память чётко выхватила из сознания определённые детали. Как тётя Зина тихонечко стонала, но тут же начинала улыбаться, если кто-то в комнату входил… Как бескровны и неподвижны были её губы… Как она шептала, обессиленная, не могущая говорить… Как с трудом переворачивалась набок, а на атласной белизне подушки оставались блеклые клочки её волос…
Как потом лежала неподвижно, а Катя всё не понимала: ну как же так? Она ведь просто спит! Как папа прижимал её к себе и прятал - защищал, берёг от неизбежного. А сам беззвучно плакал, стесняясь, отворачиваясь от всех…
Ей тогда казалось, что всё нереально, всё это будто фильм, который она невольно созерцает на экране. Но это было не кино. И было очень страшно. За то, что жизнь конечна. И конечна она так внезапно и так не вовремя.
Но единственное успокаивало, утешало, согревало - ни с ней, ни с мамой, ни с её отцом так сейчас не будет. СЕЙЧАС не будет! А об очень далёком времени нет смысла думать, и тем более - переживать.
И вот сейчас…
Почему же с ней?..
Разве так бывает?..
Разве справедливо это?..
И неужели это всё никак нельзя остановить?!!
Слёз не было. За эти дни Катя будто разучилась плакать. Как хорошо, что она одна в квартире. Можно не есть, не пить, не одеваться, не причёсываться. И не смотреть на себя в зеркала. Потому что нет её уже. Внутри – нет. Только ещё совсем немного иногда по полу походит кто-то, именуемый Катей Пушкарёвой. А через пару месяцев её фамилия и имя будут всего лишь выгравированы. На камне или на доске.
Как странно…
…Она недавно сказала правду Мише. И это оказалось так легко и просто! Сама не ожидала, что не дрогнет в ней ничего – ни сердце, ни жалость, ни смущение. Так и сказала, что не любит его. И что подобного с ней никогда уже не произойдёт. Потому что она любит, как и любила, Андрея Жданова. А покуда это так, то ни заменить, ни заместить, ни изменить этого нельзя. Извинилась за поданные и неоправданные надежды, коли таковые были. Попросила не звонить и не искать её. И положила трубку.
Ей впервые было так безразлично это всё. И от этого – тоже легко.
Сложно было другое.
Постоянно, минуту за минутой, день за днём она вспоминала свою жизнь в Зималетто. Вот странная какая! Ещё совсем недавно она приказывала себе вообще об этом накрепко забыть! И ей почти удавалось. А теперь…
Она ложилась на диван, прижимала к себе белого щенка и будто бы специально вызывала в себе эти воспоминания.
…Вот она выходит из лифта и погружается в мир очень красивых и уверенных в себе людей… Растерялась, стоит, оглядывается, неуклюже мнёт в руках пирожное… А потом вошёл ОН, и она окончательно потерялась – в людском муравейнике и в НЁМ…
…Вот ОН буквально запрещает ей, одёргивая и окрикивая другую: «Катя кофе варить не умеет!»… А она умела всё. И всё хотела делать для него…
…Вот она несётся по подиуму, слепая от прожекторов и чужих смешков и возгласов: «Откуда тут это недоразумение?»… «Уберите!»… «Вот же караул!»… А ей всё нипочём - она видит только ЕГО. И ей важен ОН сейчас, и только…
… «Катя, я вам верю.
- Да, Андрей Палыч. Я не подведу»…
« Катя, вы не оставите меня?
- Я всегда буду с вами, Андрей Палыч»…
« Я люблю вас, Катя.
- Нет, не может, не может этого быть»…
«Я люблю тебя, Катя!
- Мне жаль, Андрей. Но это всё, что у меня теперь осталось – прошедшее время и память обо всём. Мне жаль»…
О господи!!! Может, за всё за это смеётся, хохочет теперь над ней судьба, вот так приклеивая немощью к постели? Кто завладевал ей всё это время и завладел в конце, что она, сама же осуждая Андрея, так быстро научилась притворяться? И мстить. Ежедневно взбалтывая в себе коктейль из обиды, ненависти, беспощадности, в которых уже и для неё самой поблекла и будто потерялась любовь? Как ничтожно смешны сейчас все мелочные обиды и огорчения! Как велика сейчас боль предательства его, себя!
Предала. Она – предатель! И ничего уже не переделать, не изменить, не отправить вспять не потому, что она бы этого не желала, а потому что теперь уже не может! Реально не успеет больше ничего! Время так безжалостно утекает, как песок сквозь пальцы. То время, в котором она единственный раз была счастлива. Рядом с ним.
Да. Так лучше. Пусть лучше он её совсем забудет. Так лучше для него.
…В дверь позвонили. Катя вздрогнула. Знала, что это Колька, но каждый раз теперь вздрагивала от таких неожиданных звонков. С трудом поднялась. Не вытирая слёз, открыла.
- Привет.
- ЗдорОво.
- Ну проходи, чего стоишь?
- Ты не сдержала обещание.
- О господи, какое?
- Первое – не плакать, - Колька скинул куртку и ботинки и прошёл на кухню. Тут же открыл холодильник. – И второе не сдержала! Я просил тебя вот это всё доесть!
- Я не хочу, - ответила безучастно.
- Придётся.
- Насильно станешь меня кормить?
- Может, и насильно.
Катя, постояв на кухне несколько секунд, ушла в комнату и опять легла. Колька уселся в кресло, напротив.
- Ну? – многозначительно спросил он.
- Что ты хочешь?
- Ты в зеркало себя видала?
- Нет.
- Поднести? Или тебя к нему?
- Хватит издеваться.
- Ну хорошо, не буду, - стушевался он. – Если хочешь, расскажу тебе, что там, в «Лойде».
- Расскажи.
- Сегодня проверял финансовый отчёт. Там полно ошибок. Переделал всё. Фомин сказал, что я соответствую должности финдиректора. Ну, как тебе?
-Угу.
- Во-о-о-от. А ещё…
…Он говорил и говорил. А Катя тупо смотрела, не отрываясь, на надпись на его кармане свитера. Вот кто так вышивает: свитер тёмно-синий, классический, а надпись яркая, аляпистая какая-то. Полная безвкусица… Взгляд скользнул на брюки. Коричневые, едва прикрывающие носки…
- Колька, - перебила его. – У тебя есть ещё деньги?
- Да, - растерялся он. - А… это ты к чему?
- Купи себе костюм.
- Зачем? – обалдел он. – У меня же есть.
- Пусть ещё будет. Не может же быть у человека всего один костюм. Ну, или хотя бы… Купи себе другой свитер.
- Да не надо мне! Что это с тобой?..
- Ты просто купи. Можно потом. Когда меня не будет. Ладно?
- Прекрати!!!
Не крикнул, а взревел. Подскочил с кресла, метнулся к ней и дёрнул за руку. Только сейчас Катя поняла, как сдерживал он себя всё это время. А сейчас не смог – прорвалось. Хорошо это или плохо, она не знала. Села на диван, прильнула к нему.
- Ну прости, прости… Знаешь, о чём подумала сегодня? Мне так хотелось быть красивой. Красиво одеваться, причёсываться, свободно и уверенно себя вести. Ну, как все они вокруг. А я всё не могла. То из-за папы - он бы обязательно не одобрил, то из-за себя.
- А что из-за себя? – вздохнул он, пытаясь успокоиться.
- Да какая разница, что на меня надеть? Всё равно уродина. А потом, разве главное – на человеке это тряпьё?
- Ты с другими мыслями вернулась из Египта.
- С другими. Я про прошлое тебе сказала. А сейчас мне всё равно, что на мне и как.
- Значит… - он секунду поразмыслил, - …тебе не важно, что я вот на всё это безобразие смотрю? – приподнял краешек старого халата. – И вот на это… - тронул растрепавшиеся волосы. – Да?
- Колька, - хмыкнула она, слегка ткнув ему пальцем в лоб. – Ты – друг. Любая же я тебе нужна?
- А. Друг. И не мужчина, - делано обиделся он. – Любая, знаешь.
- Вот скажи… - она удобнее устроилась на диване. – Разве могла я Ж…Жданову понравиться, такая? Какой он и… какая я была.
Колька отстранился и пристально осмотрел её.
- Такая? Точно нет.
- Да я про то, про прошлое.
- Ну…тоже вряд ли.
- Вот. И я всё это понимала.
- А кто тебе мешал переодеться-то, коль так хотелось нравиться ему?
- Не знаю…
- Ну а сейчас… - он напрягся, но продолжил: - …а сейчас смогла бы переодеться?
- Смогла бы. Хоть в широченное декольте. Как у Машки Тропинкиной. Какая разница-то? Но не для него – для себя смогла бы. – Она вздохнула, поправляя старенький халат. – Но поздно.
Он помолчал с минуты две, закусывая губу и хмуря брови. А потом выдал ей – как в омут бросился с головой:
- А что, отличная идея! Давай переоденемся, а? Вот так, как хотели бы, а? Давай?
Катя рассмеялась. Расхохоталась с надрывом, без остановки. На глазах выступили слёзы. Она утирала их, но опять смеялась.
Удалось. Хоть такой глупостью и ребячеством обрадовать и рассмешить.
- А что? – не обращал внимания он. – У нас есть деньги.
- У нас нет времени, - она вдруг стала серьёзна и снова каменна и холодна.
- Ну почему же? Ты же читала там что-то в Интернете? Неделя, две, месяц – есть?
Она только вздохнула. Не хотелось обижать его отказом - вдохновлённого, заботящегося о ней и развлекающего её. Да что бы она сейчас вообще бы делала без него? Он – самый замечательный. Он настоящий друг.
- Есть.
Ближе к ночи он ушёл. Катя, закрыв за ним дверь, взглянула в зеркало в прихожей. Оттуда на неё смотрело неживое существо с прозрачной иссиня-бледной кожей. Волосы растрёпаны и торчат клоками. Халат сместился куда-то набок. Кофта вытянулась ещё больше, увеличилась на несколько размеров.
Чучело. Или мумия. И только моргающие глаза отрицали, что в зеркале уже мёртвый человек.
Ближе к утру Катя проснулась – очнулась от очередного забытья. Солнечный луч бесцеремонно прокрался в комнату через дырочку в плотно задёрнутых шторах и по-домашнему устроился в её волосах. Потом скользнул по лбу. Потом защекотал глаза. Потом упал надломленной стрелой на пол. Бесцеремонный, игривый весенний луч. Он словно поднимал её: «Давай, давай, вставай! Ты что тут разлеглась, когда на улице весна такая?».
Сползала медленно с кровати, опираясь на локти и ладони. Всё так же ныло тело. И тошнота. Непрекращающаяся изматывающая тошнота. Но Кате всегда становилось легче от глотков сырой воды из-под крана. Пока ещё становилось…
На кухонном столе она заметила конверт. Вскрыла и… Из него посыпались голубые и фиолетовые купюры.
«Опять… Колька-Коленька… Да не нужно мне ничего…»
Нет, одно ей всё-таки точно было нужно – захотелось ещё и есть.
Ела какой-то бутерброд и не чувствовала вкуса. Записала чаем и не понимала, сладок ли он. Нечаянно задела локтём карман – на пол выпала белая собачка. Эту незамысловатую игрушку Катя теперь всегда брала с собой: спала с ней, ходила по квартире и просто сидела в кресле.
- Ой, прости, прости!... – подняла она щенка и посадила перед собой на стол. – Я не хотела тебя ронять. Доброе утро. Как тебе спалось? Что снилось?
Пёс смотрел прямо на неё - большими карими глазами. Пристально, внимательно, серьёзно.
- А мне… Андрей снился, – сказала шёпотом и обернулась, как будто кто-то мог её услышать. – Мы покупали с ним пирожные. Много-много! Странный сон… Но хорошо так было…
…Окно, и на кухне занавешенное шторами, всё равно пропускало солнечные лучи. Издевалось над ней это солнце, на её глазах после долгой и холодной зимы оживляя всё вокруг. Она ещё совсем недавно радовалась весне. Когда же это было? В том году? В прошлой жизни.
Сграбастала щенка и уткнулась в него. Снова плакала – тихо, беззвучно и без слёз. Сидела так минуту, десять - вечность. А потом… Поднялась и раскрыла шторы.
Вспомнить. Впитать. Запомнить, как это бывает, когда всё вокруг начинает жить. Когда уже трава, зелёная и свежая - клочками. Когда набухли почки – вот-вот раскроются и лопнут. Когда не из окна, а прям перед тобой - маленькая странная птичка пьёт из лужи. Когда воздух такой, что не надышишься им, не насладишься.
Она пошла в прихожую. Оделась. В сумочку пихнула белого щенка.
И вышла.
-------------------
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
