|
-------------------
------------------------------
17.
Третий, четвёртый, пятый день счастья… Катя уже безмерно благодарна всем и вся за эти дни. Скрывать плохое самочувствие ей удавалось. Оно как раз приходилось на утро, когда Андрей уезжал на работу. Ей, только что выныривающей из сна, требовалось время, чтобы собрать себя, привести в порядок, настроиться на нужную волну. Так, как настраивают радиоприёмник: при повороте ручки он сначала трещит и шипит, и только потом начинает издавать мелодичность, - на радость обладателю сей вещицы.
Андрей был тоже обладатель. Но всей её – души, тела, сердца. Она добровольно отдавала всё в себе ему, становясь во сто крат счастливей от его счастья. Она и любила его теперь как-то иначе. Не сильнее, нет, и не ярче. Катя словно повернулась на него, отворачиваясь от себя при этом. И сколько ж нового увиделось ей вдруг! Как он просыпается и засыпает. Как наспех или не спеша ужинает. Что выбирает из одежды. Как хмурит брови или улыбается. Как нервничает или расслабляется. Как торопливо или медленно с ней говорит. Она всё это видела и замечала раньше – ей всегда было интересно наблюдать за ним. Но сейчас всё было для неё иначе: Катя ЧУВСТВОВАЛА, что стоит за каждым действием Андрея, и почему так. Она как бы видела его изнутри. И теперь ни одно его движение или слово не искажалось, не удивляло, не вызывало непонимания. Надо же… Для этого всего лишь надо было отворотиться от себя и повернуться на другого. А себя – только настраивать, как радиоприёмник, на нужную волну.
Несколько раз Катя вводила его в недоумение – не получалось скрыть, как закружилась голова, да и слишком резко спрятала расчёску, на которой путались клочки волос. Но ей удалось его успокоить, отвести любые подозрения. Интуитивно, за эти несколько дней, она научилась переключать его внимание с себя: совершенно правдоподобно рассказывала ему на его «Всё ли в порядке?», что волнуется, стесняется, привыкает к новому дому. А потом сама целовала его, нежничала с ним, прижималась. И он тут же таял и растворялся в этой нежности, совершенно обо всём забывая. «Обошлось», - с облегчением вздыхала она после и благодарила за ещё один подаренный ей день. И старалась не думать о том, будет ли одарена следующим.
Старалась, но у неё плохо получалось не думать о том, что дальше. Вместе со счастьем в ней селился ужас, отнимая всё больше и больше покой. Да, это сейчас у неё получилось - убедить Андрея не встречаться ни с её, ни с его родителями. Да, это сейчас удалось скрыть слабость, головокружение и отсутствие сил уже ближе к вечеру. Да, это сейчас тональный крем скрывает под глазами сине-жёлтые кружки. Но что же дальше, когда ей ничего больше не удастся?
Молча плакала без слёз, лёжа лицом в подушку, пока Андрей был на работе. Но потом приказывала себе подняться и работать. А потом встречала его с улыбкой, - усталого и счастливого, за день соскучившегося по ней. Рядом с ним всё становилось каким-то неважным, нестрашным и несущим радость и покой. Рядом с ним она жила. И благодарила за эту жизнь, - пусть на самом деле и на грани.
Каждый день виделась с Колькой, по утрам. Тот приносил работу, забирая уже готовое, но больше приходил по одной единственной причине – переживал за неё. Он мало расспрашивал о том, как она живёт. Колька больше молчал и всматривался в неё, а Катя говорила и говорила, шутила с ним, бодрила, успокаивая его. Да и себя – тем же.
Сегодня была суббота, выходной, и они не встречались. Андрей уехал по делам, и Катя позвонила Зорькину сама: лучше так, чем воровато прятать телефон, пищащий от смс-ок друга. А писать он начал ей уже с утра, настойчиво прося звонка.
- Ну как ты там? С отчётом что-то? Что ж ты так трезвонишь-то…
- И тебе доброе утро, Пушкарёва.
- Ну прости, прости, - стушевалась. - Нервничаю немножко. Андрей может вернуться в любую минуту. А я бы позвонила тебе немного позже, когда пошла бы в магазин…
- Ну да! Коне-е-е-ечно! – съехидничал Зорькин. – Меня же можно показать по графику и плану, согласно штатному расписанию…
- Ну что ты несёшь, а, Колька! – вспыхнула мгновенно, поднялась с кровати и плотнее закрыла в спальне дверь. – Ну как ты можешь, а? Ты же знаешь, что… Ты всегда можешь приходить! Только сам не ходишь!
- Да ладно, ладно, пошутил. Сам, да. Чего так нервничать-то? Из-за пустяка…
- Да как же ты…
- Ну всё, сказал же – пошутил, - оборвал Катю Зорькин. – Я быстро и по делу. Для начала – как ты?
- Ничего. Всё хорошо. Живу, - улыбнулась. И опять скрыла, как темнело утром в глазах и болел живот.
- Понятно… - многозначительно ответил тот, по привычке вслушиваясь в голос подруги, снова делая вид, что ей поверил. – Это хорошо.
- Случилось что-то?
Зорькин чуть помедлил, тяжело вздохнул.
- Дай слово, что не убьёшь.
- Господи… Что случилось? Ну? Говори!
- Что случилось… - передразнил её друг. – Дядь Валера за каким-то бесом аж в восемь вышел мыть ваше авто. Вот не спалось же человеку! И это в выходной!
- И? – Катя глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение.
- Вот те и «и». Не мог же я при нём в подъезд войти! Когда я влез в почтовый ящик, он уже был пуст.
- Колька… Да может, в этот раз не было там ничего? – сердце замерло в надежде пустой паники друга, обещавшего ежедневно проверять корреспонденцию у Пушкарёвых, дабы отловить редкие, но всё же поступающие письма из поликлиники, - с просьбой их посетить.
- Как же… Было!
- О, господи…
- Да не переживай ты так, Катька, - теперь заговорил чётко, быстро и серьёзно. – Через час позвонила тёть Лена. Узнала, как дела. И как у тебя тоже. А между делом похвалила наше здравоохранение. Вот, мол, заботливые какие, - переехали и адрес сообщили. Значит, было опять письмо. И только с новым адресом. Ну? Чего ты там примолкла? Обошлось ведь… - выдохнул в трубку.
- Ты… уверен?
- Я уверен.
- Ну что за дураки! – по-детски всхлипнула Катя, вытаскивая наружу сконцентрированное за несколько минут напряжение. – Чего они всё пишут и пишут? Только дёргают людей! Сначала, чтоб явилась. Теперь вот это! Переехали, и пусть! Кому надо, сам найдёт их! Ну сколько можно?!
- Катька, послушай, - начал осторожно. - Они же могут и ещё писать. Ты бы сходила к ним…
…Андрей вошёл на цыпочках, осторожно поворачивая ключом в замкЕ. За спиной прятал букетик хризантем. Он вернулся слишком рано – удалось быстрей закончить дела – специально не звонил домой, - хотел обрадовать внезапностью. Да и Катя могла ещё спать. Она с трудом по утрам вставала.
Нет, не спала, - из спальни раздавался голос. Андрей быстро скинул куртку, ботинки и прокрался к двери. Вот сейчас он дождётся, пока она закончит разговор, приоткроет дверь, а вместо себя просунет голубые хризантемы…
- Ты опять? Лучше сознайся, что ходить туда устал. Тогда я сама по утрам буду! – продолжала Катя.
- Да не устал и буду! Я же обещал тебе. Не в этом дело! И успокойся ты! Я не про это… Тебе бы надо туда сходить… Да и мы невольно проколоться можем. Видишь, как дядь Валера…
- Никуда я не пойду!
…Андрей прислушался. Голос Кати приглушённый, но сильно выдающий её волнение и даже гнев. Отложил цветы на кресло. Снова вернулся к спальне.
- Я просила же тебя не говорить об этом! А они отстанут, вот увидишь! И забудут. Ну зачем им ещё писать? Справка у меня. Всё, что хотела, я уже взяла. Сказала им, что ничего мне больше не надо! Пожалуйста, Колька, - взмолилась. – Ну походи к моим ещё чуть-чуть… Ты обещаешь мне?
Андрею ничего не слышно – Катя перешла на шёпот. Он невольно прислонился ухом к дверному полотну. Что-то странное было в этом разговоре… Сначала показалось, что Зорькин обижает её. Но нет – у них какие-то спорные дела, личные, о наличии которых он не знает. Стоять и слушать обрывки разговора – как-то не по себе. Можно же спросить её, и она всё расскажет. Нет между ними тайн. Но Андрей уже который день почему – то чувствовал иначе…
…Она вдруг становилась напряжённой, как только он заговаривал о родителях – своих и Катиных. Стесняется, - думал он, и соглашался сам с собой её не торопить. А после ссоры трудно примириться, да ещё придти к Валерию с такими переменами в жизни дочери, как он, Жданов, - тоже нелегко. И тоже уступал Кате, не настаивал. Всё было бы логично и объяснимо, если не одно но: улыбаясь и подавая ему надежды, Катя словно чувствовала внутри себя, что этого никогда не случится… И первое сомнение поселилось в Жданове: может, Катя не уверена в нём? А может, Колька – не просто друг, а друг, ещё и имеющий на неё виды? Или Есть ещё какой-то друг, который вовсе и не друг, о котором знает Зорькин? При этой мысли в мёртвой хватке сцеплялись зубы. Но он молчал, сдерживал себя. Слишком велико было счастье обретения, затмевающее все эти возможные неточности и недоразумения. Им нужно время для того, чтоб научиться чувствовать и понимать друг друга. И этого времени теперь – уйма. Или это он так сходил без неё с ума, что теперь боится потерять, вот и мерещатся ему всякие небылицы?..
…Она вдруг и внезапно начинала вести себя неестественно решительно и даже смело. Явно уставшая после работы, явно желающая отдохнуть, сама же предлагала Андрею куда-нибудь сходить. И никогда не отказывала ему, если он не сразу понимал, что она устала. Катя словно бросалась на амбразуру, доказывая ему и самой себе, что может много больше, чем на самом деле может. Никогда ранее Андрей не замечал за ней такого.
А вчера… Она не закрыла дверь в ванной, умываясь и причёсываясь. И он вошёл. Повернул к себе, обнял. Вместо ответного объятья Катя напряглась и что-то спрятала за спину. Андрей не стал акцентироваться на этом, но как бы случайно провёл по её спине рукой. В её зажатом кулачке была расчёска. Списал это действо на случайность, но почему-то запомнил – из-за резкости движений и страха в её глазах.
И вот теперь из-за двери спальни слышатся обрывки тоже странного разговора.
Справка…
Ходить куда-то…
Обещанье…
И всё это с ним, другом этим, который просто друг.
«Что же ты скрываешь от меня, Катенька?..»
Уже забыв про неловкость этого действия, как подслушивать, Жданов вплотную приник к двери.
- Спасибо, Колька. Да нет, спасибо тебе. Что бы я без тебя… Конечно убрала. Куда? Да в сумочку. Так и не вытаскивала ни разу. Чего мне любоваться на неё? Ну мне пора… Да, всё хорошо… Да, не жалею. И люблю его, очень… Я позвоню тебе в понедельник. Да, сделаю, конечно. Там пару данных не сходились, и я…
Чем больше вслушивался Андрей в тихий голос Кати, тем точно больше ничего не понимал. Невольно оглянулся на вешалку в прихожей. Туда, на самый дальний крючок, Катя вешала сумочку.
Не жалеет…
Любит…
И, значит, всё это обсуждала с ним, который просто друг? Или не его обсуждала? Или не его любит?
Мысли закипали в голове, как варево в огромном чане. С каждым словом Кати он вообще переставал что-либо понимать. Или начинал чувствовать себя параноиком, который усложняет всё и всего боится. Медленно, вливаясь, как тонкий ручеёк, в нём снова нарастала вязкая тревога. И ревность. Он так и не мог избавиться от ревности к этому просто другу. Не смотря на то, что верил ей. Во всём.
…Катя продолжала говорить о работе. Потом начала прощаться с Зорькиным. Что-то спрашивала про завтра. Андрей на цыпочках отошёл от двери. Она не должна знать, что всё это время он был дома. Почему не должна – не понимал, но именно так сейчас почувствовалось. Взял цветы и попятился в прихожую. Схватил пальто, ботинки и босиком вышел из квартиры. Он через пять минут вернётся. Довольный и соскучившийся. Улыбчивый и счастливый. К ней, с работы.
…Остаток дня и вечер они провели дома. Жарили картошку, из маринованных огурчиков и помидорок выкладывали смешные рожицы на тарелках друг у друга. Из спаржи прямо на столе выкладывали предложения, задиристые вопросики и такие же ответы. Смеялись. Прижимались друг другу и нарочито как бы обижено пересаживались по разные стороны стола. Потом долго целовались и играючи оттягивали поход в спальню, таким образом, взращивая друг в друге желание, - уже безостановочное, до нетерпения…
…Нежились под невесомым одеялом и снова прижимались друг другу. Размякшие, расслабленные, шептали всякие глупые банальности, в первый раз пробуя называть не по имени, а по ласковым прозвищам или животным. Сошлись на «солнышке» и «котике». Долго хохотали…
А вечером, завернувшись в плед, смотрели какой-то боевик. Ни Катя, ни Андрей не вникали в содержание, и даже в то, как он называется. Какая разница? Так уютно и блаженно под этим пледом. Когда она лежит на его плече. Когда он прижимает её к себе, иногда гладя по волосам, и едва заметно целует в макушку. Для счастья и покоя всего и требовалось –то – клетчатый плед и близкое дыхание друг друга. Так мало нужно для счастья…
К полуночи Катя уснула. Андрей аккуратно переложил её на диван, не перенося в спальню. Ещё долго сидел рядом, убеждаясь, что не разбудил. Утренний подслушанный разговор возвращался в память к нему, становясь только острее. Невольно обернулся на прихожую. Там, на дальнем крючке вешалки, должна висеть её сумка.
«Не смей, Жданов!»
Босиком пробрался в коридор, отстранил куртки и пальто: сумочка была на месте.
«Не смей, понял?»
Пальцы не слушались его и уже снимали сумочку. Она поддалась не сразу – длинная плетёная ручка запуталась в пуговицах и воротниках.
«Сдурел совсем?»
И вот чёрно-белый лаковый радикюль уже у него в руках. А сердце бьётся у самого горла, мешая дышать и глотать.
«Повесь на место! Не сходи с ума!» – надрывался разум, останавливая его.
Но тревожное сердце отстукивало в свой, никому не подчиняющийся такт: «Не мо-гу. Не мо-гу. Не мо-гу…»
Жданов обернулся на спящую Катю – она улыбалась, пригревшись.
«Господи, прости!»
Через несколько минут он был уже в ванной, наглухо закрывая за собой дверь и на всю мощь включая воду.
Через несколько секунд в пальцах скрипнул блестящий замочек.
Помада… Пудра… Пачка круглых розовых таблеток… Заколка для волос… Мобильник…
«Жданов!!! Остановись!!! Что ты делаешь, вор проклятый!!! Катя не простит!»
Но не остановить что-то уже раскрученное внутри.
Зашипела молния внутреннего кармана.
Паспорт… Визитка Зорькина, который просто друг… Зелёная, сложенная в четверть, бумажка…
«Да нет тут ничего, параноик ты проклятый!»
Пальцы развернули лист. Перед глазами в колонках и строках замелькали цифры и непонятная аббревиатура.
- Ничего не понимаю… Что это? Из банка, что ли?
Глаза цепко впились в печать на верху листочка.
- Полик…ника № 24. Ж…нс… уст….ия… - дальше слова вырисовывались совсем нечётко. Жданов приблизил лист к лицу – бесполезно, не прочесть. Ещё раз скользнул глазами по строкам и колонкам – все эти символы и знаки напоминали азбуку Морзе или достойную шифровку американского разведчика. А внутри закипало всё – ведь именно в этом листке и заключался какой-то смысл. Ведь именно его Катя и прятала от него, свободно обсуждая с Зорькиным по телефону.
Жданов тяжело вздохнул. Как тяжело – чувствовать себя обманутым или жить в неведенье. А ещё тяжелее – доверять, зная, что в ответ не доверяют.
Но настанет утро. И может быть, оно рассеет весь этот заоблачный туман.
Через несколько минут сумочка уже опять висела на крючке. Самом дальнем. Слева.
-------------------
Последний раз редактировалось Мотылек 07 дек 2009, 01:17, всего редактировалось 2 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Андрей разберется!!!
)